Quid est Veritas? (как это было в Античности)

История философии по своему существенному содержанию имеет дело не с прошедшим, а с вечным и вполне наличным и должна быть сравниема в своём результате не галереей заблуждений человеческого духа, а скорее с пантеоном божественных образов.

Гегель

Вопрос об Истине – это не просто вопрос знания. Собственно говоря, это вопрос о знании некоего Сущего. Точнее, это вопрос об Истинно Сущем. Истинно Сущим, или собственно Сущим, или Сущими Самим по Себе можно назвать такое Сущее, Которое самодостаточно и в то же время некоторым образом вмещает в Себе всё прочее сущее. При этом последнее, взятое само по себе, оказывается просто сущим, или условно сущим, имеющим истинное существование не в самом себе, но лишь в Истинно Сущем. Поэтому Истинно сущее есть То, от Чего всё прочее сущее зависит, составляя основу последнего.

Истинно Сущее не всегда бывает явлено. Большую часть времени Оно пребывает как бы растворённым во всём сущем. В этом смысле нет ничего ни на земле, ни на небе, что бы им не являлось. Но приходит время, когда Истинно Сущее собирается в одном Сущем и выделяется из всего прочего сущего: Истинно Сущее становится налично Сущим.

А до той поры у Человека складывается предвосхищающий образ Истинно Сущего, более или менее верно отражающий некоторые существенные стороны Последнего. Даже будучи неявленным и рассредоточенным во всём сущем, Оно так или иначе даёт о Себе знать, тревожа человеческое воображение, волнуя людские умы, будучи источником религиозных верований и философских учений. Поэтому у Человека всегда уже имелось некоторое представление об Истинно Сущем.

1.   Первобытные верования: Истинно Сущее человекоподобно, бессмертно и грозно

С самого начала первобытные люди пытались выделить в окружающем мире Нечто, Чему оказывалось предпочтение перед прочим сущим. Это мог быть любой неодушевлённый предмет (тотем) или даже детородная часть человеческого тела (фаллические культы), от Чего Человек считал Себя жизненно зависимым и Чему воздавались особые почести.

Тем временем Человек всё более выделялся  из всего прочего сущего и превзошёл последнее по красоте, могуществу и многому другому. Поистине Он оказался наисовершеннейшим из сущих во всём обозримом пространстве. Тогда возник вопрос: не является ли тем искомым Истинно Сущим Сам Человек?

Но когда был поставлен этот вопрос, у Человека обнаружился существенный недостаток, который не позволял Ему безоговорочно признать Себя в качестве Истинно Сущего. Этим недостатком была его смертность. В других отношениях этот недостаток мог бы показаться несущественным, но в вопросе об истинности того или иного сущего это приобретало решающее значение. Ведь этот недостаток отбрасывал Человека на уровень самого низшего природного существа. Нет, не может быть Истинно Сущее смертным.

Человек мог бы считать Себя Истинно Сущим, если бы не Его смертность. С другой стороны, последняя, как казалось, была единственной преградой, отделявшей Человека от истинной жизни. Поэтому Человек, отвергая Себя в качестве Истинно Сущего, всё же настаивал на том, что Истинно Сущее должно быть похожим на Человека, должно быть человекоподобным.

Итак, Истинно Сущим могло бы считаться такое сущее, которое имело бы человеческий облик, и при этом было бы бессмертным. Таковое не встречалось в Природе. Но древний Человек не был таким уж безнадёжным эмпириком и не пренебрегал при необходимости употребить силу Своего воображения. Иными словами, задача состояла в том, чтобы «до-вообразить» Человека до Истинного Сущего. Что и было сделано. Так возник образ человекоподобных, бессмертных существ. Это были Боги.Gods

Признание Человеком Своих достоинств, но непризнание Себя в качестве Истинно Сущего и легло в основу представления Истинно Сущего в лице Богов. Здесь отразилось двойственное положение Человека: Его превосходство по отношению ко всему прочему сущему и Его подчинённость по отношению к Истинно Сущему. Образ Богов был плодом людского воображения, но не пустого воображения: этим образом Истинно Сущее Само заявило о Себе, и этот образ возникает с необходимостью, предвосхищая грядущее явление Самого Прообраза.

Поскольку эти первоначальные Боги не были действительными истинно сущими, но лишь воображаемыми, Они были отягощены чисто человеческими представлениями и предрассудками. Поэтому, наряду с верно угаданными признаками Истинно Сущего, Богам приписывалось много чисто человеческих вожделений и даже пороков, в то время как действительное Истинно Сущее могло выглядеть значительно сдержаннее и скромнее, оставаясь при этом Истинно Сущим.

Жизнь Богов, между тем, дополнялась всё новыми подробностями. У Них складывалась своя иерархия с выделением верховного Бога, которому подчинялись остальные Боги или же возникал единый Бог, а все прочие Боги полностью утрачивали высокое звание «Богов» и разжаловались в просто «небожителей». Здесь варианты могли быть различными: всё зависело от темперамента того или иного народа. Так или иначе, эти первобытные религиозные представления относятся более к мифологии, чем к собственно религии, поскольку этот первоначальный образ Истинно Сущего ещё не был подтверждён действительным явлением Последнего.

С пришествием Богов начался первый, религиозный, или, точнее, религиозно-мифологический этап в развитии представлений об Истинно Сущем. На этом этапе Оно представлялось в виде человекоподобных, бессмертных личностей. Человек же, будучи богоподобным, но в то же время смертным, не мог в полной мере наслаждаться истинным существованием. Тем не менее, Он мог, так или иначе, приблизиться и приобщиться к истинной жизни, угождая Богам, воздействуя на них жертвой и молитвой.

Между условно сущим, смертным Человеком, и «Истинно Сущим», бессмертными Богами, устанавливалась определённая связь, именуемая религией. Благодаря этой связи, Человек не замыкался Сам на Себя, но всегда имел выход на Истинно Сущее, пусть даже своеобразно представляемое. Поэтому жизнь Человека, оставаясь смертной, обретала определённую полноту и даже некоторую истинность.

Боги, как считалось, обитали в некоем возвышенном и недоступном для Человека месте, или, согласно более поздним представлениям, в некоем «внемировом» пространстве. Но не вполне верным было бы считать, что Они просто существовали Сами по Себе, в отрыве от мира, и лишь наслаждались истинным существованием. Боги, со своей стороны, были неразрывно связаны с миром, они были «замкнуты» на мир, будучи его Сущностью, его Истиной.

Как бы Оно ни воображалось, Истинно Сущее небезобидно и чревато ощутимыми последствиями для всего прочего сущего. Недаром, согласно древним представлениям, малейшее движение или даже малейшая мысль кого-либо из Богов приводила в движение целые пласты мирских явлений. Всё, что происходило на земле, оказывалось лишь видимым выражением жизни Богов. Вочеловеченное или воображаемое, Истинно Сущее проникает повсюду, так или иначе воздействуя на ход «земных» событий. Поэтому всякое пренебрежение в отношении Его небезопасно. По меткому выражению поэта М. Ю. Лермонтова:

  • Так храм оставленный – всё храм,
  • Кумир поверженный – всё Бог.

Итак, на основании вышеизложенного можно сделать три основных вывода: Истинно Сущее должно быть человекоподобным, Оно должно быть бессмертным, и, будучи внутреннее связанным со всем прочим сущим, Оно оказывает воздействие на последнее.

2.   «Философия природы»: отказ от внешнего человекоподобия Истинно Сущего

Время шло. Человек продолжал осваивать окружающее Его пространство. Развивалось мореплавание, новые страны, новые диковинные растения и животные открывались Человеку, новые народы открывались друг другу. Но Боги как таковые не встречались среди этого многообразия налично сущего. Их местонахождение отодвигалось всё дальше, да и само Их существование ставилось под сомнение.

Боги, несмотря на весь их блеск, с самого начала страдали существенным недостатком: Они представляли Собой воображаемое, а не действительное Истинно Сущее. Этот недостаток сначала не замечался, но исподволь он подтачивал могущество Богов в глазах людей, порождая всё новые сомнения относительно их существования. Этот недостаток скрывать было всё труднее: Истинно Сущее настоятельно требовало к Себе иного подхода.

Почитание Богов всё более становилось данью обычаю. Уже мало кто был убеждён в Их действительном существовании, хотя мало кто решался вопрос об этом поставить открыто. Богоборцы, впрочем, были всегда, но долгое время никто не мог предложить взамен Богов нечто более убедительное, соответствовавшее уровню умножившихся человеческих знаний.

Большинство людей едва могли опомниться от нахлынувших на них впечатлений. У мудрецов же всё это многообразие вызывало лишь скуку повторения одного и того же, обостряя тоску об Истинно Сущем. Участились попытки отыскать Истинно Сущее среди ближайших налично сущих вещей, что было сопряжено с отказом от человекоподобия Истинно Сущего. Время Богов прошло. Появилась философия.

Academy

Европейская философия, как известно, зародилась в Древней Греции приблизительно в 6-м веке до рождества Христова. Первые философы пытались вычленить То, Что есть истинного в окружавшем их налично сущем, Что пре-бывает, несмотря на все видимые изменения. При этом взоры их обратились прежде всего на могущественные и всепроникающие природные стихии, бушевавшие или покоившиеся вокруг. Развитие философских представлений об Истинно Сущем тогда было примерно следующим.

Ксенофан. Этот философ как бы перекинул мост от первоначальных религиозных верований к философским представлениям. Истинно Сущее он всё ещё называет «Богом». В то же время он резко выступает против уподобления Истинно Сущего Человеку. «Эфиопы утверждают, что Боги курносы и смуглы. Фракийцы – что Они голубоглазы и рыжеволосы…», – пишет Ксенофан. Далее Ксенофан считает, что «если бы быки, лошади и львы» имели руки и могли рисовать…, то лошади изображали бы Богов похожими на лошадей, быки – на быков и т. д. При этом Ксенофан выдвигает своё видение Истинно Сущего, которое он считает единым Богом, «не подобным смертным ни обликом, ни мыслью». Бог Ксенофана чужд суеты. Он неподвижен, и всем существом Своим Он видит, мыслит и слышит и «одной силой ума всё потрясает».

Вместе с тем, Ксенофан склоняется к признанию Земли в качестве Истинно Сущего: всё происходит из Земли и в Землю возвращается. Земля, таким образом, составляет как бы тело Ксенофанова Бога. Последний всё-таки отдалённо напоминает Человека – хотя не по облику, но по существу.

Фалес утверждал, что только Вода существует поистине. Всё происходит из Воды и возвращается в Воду. Вода – То, Что есть истинного в вещах.

Анаксимен учил, что только Воздух существует поистине. Всё происходит из Воздуха и превращается обратно в Воздух.

Гераклит из всех стихий предпочёл Огонь – только Огонь существует поистине. Огонь есть то, на что всё обменивается. Всё сущее рождается и гибнет в мировом пожаре.

Эмпедокл примирительно принял все Четыре Стихии, т. е. Землю, Воду, Воздух и Огонь как истинно сущие. При этом он привлёк ещё на помощь Любовь и Распрю, Которые Эти Стихии упорядочивают до получения законченного Сущего. Таким образом, Эмпедокл отходит от чисто «стихийного» толкования Истинно Сущего и вновь отдалённо намекает на человекоподобие Последнего. Оно у Эмпедокла получается в виде Сверхсущества, телом Которого являются вышеупомянутые Четыре Стихии, а в качестве духовной способности выступают Любовь и Распря.

Следует заметить, что ни фалесова Вода, ни анаксименов Воздух, ни гераклитов Огонь не были просто стихиями, как оне встречаются в Природе. Скорее это были живые, разумные Сверхсущества. В частности, Гераклит отождествлял свой Огонь с Логосом, т. е. с Законом, или Разумом, к Которому люди приобщаются, вдыхая Его. Здесь есть указание на то, что философы по сути видели в Истинно Сущем Того же единого Бога, но лишённого человеческого облика. В том-то и состоит мистицизм всякой философии, что она пытается вдохнуть жизнь в заведомо нежизнеспособные, искусственные образования.

Анаксимандр попытался положить конец стихийности при толковании Истинно Сущего и провозгласил в качестве Такового «Беспредельное». Из этого «Беспредельного» рождается мир, включая все стихии. В Него же всё и возвращается в положенное время. «Беспредельное» бескачественно, или, лучше сказать, бесконечно-качественно, -всяко. Это не Вода, не Воздух, не Земля, и не Огонь. Но в то же время, «Беспредельное» содержит всё это в Себе.

Казалось бы, учение Анаксимандра о «Беспредельном» должно было примирить точки зрения всех философов. Но на самом деле это было лишь начало философии. Просто качественные» толкования Истинно Сущего были в основном исчерпаны.

Если качество Истинно Сущего может быть любым, то от качества можно отвлечься, и тогда в силу вступают количественныя закономерности. В чистом виде это проявилось в учении Пифагора, который за Истинно Сущее почитал Число. Последнее здесь предстаёт очищенным от вещественных напластований и служит не только средством для расчётов у купцов, но обретает, так сказать, свою собственную стать. Было показано, что всё многообразие сущего сводимо к математическим соотношениям – «гармониям». На этих «гармониях», или «скрепах» и держится, согласно Пифагору, всё мироздание.

Сущность мира открылась Пифагору как Число, и это было подлинным торжеством математики. Учение Пифагора необычайно подстегнуло развитие наук: ведь, чтобы докопаться до истины того или иного природного явления отныне необходимо было выявить математические соотношения, лежащие в его основе. Такой подход к познанию явлений Природы оказался весьма плодотворным и помог сделать множество научных открытий. Ведь действия с числами вполне могли заменить действия с самими вещами. И это было намного удобнее.

Линию количественного толкования Истинно Сущего продолжил Парменид. При этом он добавил, что Истинно Сущее – не просто Число. Это – Единое. Парменид не допускал множественности, или движения в Истинно Сущем. Он считал Его неделимым, неподвижным и конечным. Для образности Парменид допускал представление Истинно Сущего в виде шара. И это была не просто метафора. “Число” всё же не могло долго удерживаться в своей хрупкой чистоте и мало-помалу вновь начинало обрастать плотью.

Последователь Парменида – Зенон Элейский – показал, какие нелепости получаются, если приписать Истинно Сущему движение и делимость (множественность). Ведь движение противоречиво и предполагает одновременное нахождение и не-нахождение в одном и том же месте, что считалось немыслимым. А бесконечная делимость пространства приводит к тому, что быстроногий Ахиллес никак не может догнать медлительную черепаху, потому что до нея ему приходится пробежать бесконечное число пространственных отрезков… Поэтому Истинно Сущее едино и неподвижно.

Но был и другой взгляд, допускавший и движение, и множественность. Анаскагор, к примеру, учил, что Истинно Сущее представляет Собой бесчисленное Множество бесконечно малых частиц, из которых и получается всё многообразие видимого сущего. Эти «Семена Вещей» всепроникающи, и в каждом отдельном сущем частично содержится и всё прочее сущее. Однако Эти Частицы сами по себе не могут образовать стройного единства Космоса. Поэтому, наряду с Ними, Анаксагор вводит ещё одно действующее и упорядочивающее начало – Ум. Опять же, как в случае с Эмпедоклом, Истинно Сущее здесь получается в виде отдалённо человекоподобного Существа, тело Которого составляют «Семена Вещей», а Ум привлекается в качестве духовной способности.

Демокрит также был сторонником множественности Истинно Сущего. Он учил, что поистине существуют лишь «Атомы» – мельчайшие, далее неделимые частицы различной формы. По мысли Демокрита, эти частицы носятся в пустоте, завихряясь и сцепляясь друг с другом, образуя при этом всё многообразие вещей. Никакой отдельной от них разумной, упорядочивающей силы Демокрит не предусматривает. Тем не менее, он признаёт, что всё в мире происходит «по Необходимости».

Между тем, философия к тому времени оказалась в некотором тупике. Качественные толкования Истинно Сущего, равно как и количественные Его толкования в основном себя исчерпали. Истинно Сущее оказалось всяким: как качественно, так и количественно. Тогда появились философы, которые рассуждали примерно так: если Истинно Сущее может быть любым, то Его вообще не существует. Именно тогда и были выдвинуты подкупающие призывы: «Человек есть мера всех вещей», «Что кому как кажется, так оно и есть» и т. п.

Их называли не «философами», а «софистами». Они преуспели в искусстве спора и могли найти доводы и доказательства для всего. Их обычно нанимали, чтобы выиграть тот или иной судебный процесс. Они мало заботились о том, точно ли истинны их утверждения или же эти утверждения истинны лишь по видимости. Например, софист увидел соседа, который бил свою собаку. «Что ты делаешь, – воскликнул софист, – ты разве не видишь, что у твоей собаки щенки? Ну и что с того?, – отвечал сосед. Как что, – продолжал софист, значит эта собака – отец. К тому же, это ведь твоя собака. Выходит, ты бьёшь своего отца!»

В указанном случае софизм был употреблён с благородной целью – прекратить избиение несчастного животного. Но ведь ничто не мешает применить это небрежное смешение понятий и во зло – оправдать убийство, воровство, ложь и многое подобное. Тогда человек может стать лёгкой добычей хитрых и беспринципных политиканов – демагогов или, что ещё хуже, разучиться говорить правду самому себе.

Конец этой философской смуте положили Сократ и его ученик Платон. В отличие от софистов, Сократ был убеждён в возможности достижения истинного знания. Делал он это с помощью рассуждения-беседы, диалога. Например, ставится вопрос: Какую вещь можно назвать прекрасной? Или: что делает ту или иную прекрасную вещь или прекрасного человека прекрасным? Ведь можно украшать ту или иную вещь или человека драгоценными камнями, осыпать золотом, добавлять ещё какие-нибудь украшения, но от этого рассматриваемый предмет совсем не обязательно станет прекрасным. Ему всё равно будет чего-то недоставать, чтобы стать прекрасным, а именно того, что Сократ обозначает как «прекрасное само по себе», или «прекрасное как таковое».

Сократ пришёл к выводу, что должна существовать «идея прекрасного», которая, запечатлеваясь в предмете, делает его прекрасным. Иными словами, должна существовать Красота как Таковая, в отличие от прекрасного кувшина, прекрасной лошади или прекрасного юноши. То же происходит и со всеми прочими вещами и свойствами, которые становятся таковыми, лишь соответствуя своей идее. Метод Сократа был восхождением от созерцания прекрасных вещей к Прекрасному как Таковому, от созерцания отдельных вещей к Вещи как Таковой, а ея Идее.

Фигура Сократа стала переломной в развитии античной культуры, философии и религии. Человекоподобное Истинно Сущего, представленное языческими Богами, окончательно подменяется бесформенной и безликой Природой – скопищем идей и вещей, скрепляемых мировой Душой. Сократ поплатился жизнью за своё «богохульство». Но дело его продолжилось, ибо оно было велением времени. Сменяя Человека Первобытного, в муках, рождался Человек Познающий, для Которого ничего не существует, кроме познаваемой Им Природы.

В своих представлениях о Природе Сократ отдавал предпочтение Идеям, а не Вещам: так возникло учение об «Идеях». Учение это разработал ученик Сократа – Платон. Последний учил, что поистине существуют лишь вечныя и неизменныя Идеи, или идеальные прообразы вещей, в то время как вещи мира суть лишь отблески их божественных Прообразов. В отличие от вещей мира, которыя всегда становятся, но никогда не есть, Прообразы их никогда не становятся, но всегда есть. Идеи эти и есть источник истинного знания, которое есть собственно не знание вещей, но знание Идей.

В учении Платона наконец осуществился полноценный синтез качественных и количественных толкований Истинно Сущего. Пифагорово Число здесь наполнилось содержанием: Оно как бы обрело плоть, оставаясь чистым. Одновременно это явилось могущественным средством собственно научного познания, которое имеет дело не с самими вещами, а с понятиями вещей.

Непосредственно созерцать Идеи может лишь душа человека, свободная от телесной оболочки, т. е. до рождения и после смерти. Находясь же в теле, душа припоминает и узнаёт в вещах отблеск виденного ранее. Поэтому (истинное) познание у Платона – это, по сути, воспоминание.

После открытия мира Идей, или мира идеальных Прообразов вещей Платон поставил вопрос об их Источнике. При этом он вновь прибегнул к человекоподобному образу Бога в виде Мирового Ума. Согласно Платону, Ум-Отец излучает свои идеи на Мировое Вместилище, Мать-Кормилицу, восприемницу идей. Вследствие этого рождается Мир-Сын. Таким образом, Истинно Сущим у Платона выступает преисполненный идеями Мировой Ум, оплодотворяющий этими идеями Мировое Вместилище. Впоследствии Платон склоняется к более «целомудренному» толкованию Истинно Сущего – как Демиурга, или Бога-Творца, Который творит Космос, или «Малого Бога» в соответствии со Своими идеями. Впоследствии Платон склоняется к более «целомудренному» толкованию Истинно Сущего – как Демиурга, или Бога-Творца, Который творит Космос, или «Малого Бога» в соответствии со Своими идеями.

После Платона был ученик его – Аристотель. Он подробнейшим образом разложил учение своего учителя по полочкам, разработал правила классической логики, дал научные определения многим предметам и явлениям Природы, но в смысле толкования Истинно Сущего не привнёс в философию ничего существенно нового. В основу всего сущего у него полагается всё тот же неподвижный Бог-Ум, Который приводит всё в движение, Сам же пребывает в блаженном самосозерцании.

Казалось бы, теперь мироздание покоится на надёжной основе, и Истинно Сущее наконец-то найдено. Но здесь-то о как раз начинается самый напряжённый и ответственный этап в развитии философии, в развитии представлений об Истинно Сущем. Всевозможные описания Истинно Сущего «со стороны», т. е. как чего-то находящегося вне Человека, были исчерпаны. Необходимо было сделать шаг от знания Истинно Сущего к бытию Им. Это означало, что приближалось время Истинно Сущему проявиться.

Несмотря на видимое «свободомыслие», связанное с отрицанием языческих Богов, обожествление Природы, фактически осуществляемое философией, вело, в конечном счёте, к обожествлению светского Правителя. Так что, предвосхищая проявление Истинно Сущего в Его окончательном виде, возникли «земные Боги», в частности, Александр Македонский, Юлий Цезарь и Спартак, а также произошло возвышение «этнических» римлян перед варварами. Здесь нашли своё воплощение не только обожествлённая Природа в целом, но также и философский материализм, и философский идеализм, а также учение о мировой Душе по отдельности. Вместе с тем, возникала необходимость нового типа философии, направленной на Субъект, причём не только на «познающий».

3. «Философия существования»

Итак, философия Природы была завершена. Но, вопреки ожиданиям, это не принесло желанного облегчения или покоя мужам-философам. Напротив, ими овладела некоторая растерянность. С одной стороны, можно было говорить, что Истинно Сущее, в основном, «познано». В общем и целом, Оно представляет Собой Демиурга, или Бога-Творца, некоего Сверх-Мастера, или Художника, Который создаёт Нечто, похожее на Себя, некое телесно-душевно-разумное Образование, или Космос, в соответствии с идеями, или замыслом, содержавшимся в Его уме. Казалось бы, что ещё нужно?

Но, с другой стороны, возрастало сомнение в окончательности такого образа Истинно Сущего. Возрастало ощущение того, что Оно представляет Собой Действительность иного, более высокого порядка, что Оно не укладывается в рамки «предмета (философского) знания». Иными словами, Оно не склонно довольствоваться той участью, которую уготовили Ей «академические» философы. Ему присуща своя, внутренняя логика, которую философы ещё не в состоянии были уловить. Оно жаждало уже не познания, но бытия. И этот переход от «предмета знания» к «факту бытия» был болезненным.

Многие философы по-прежнему занимались созерцанием, как они считали, Истинно Сущего, пытаясь удерживать Его на почтительном расстоянии. Они не замечали, что предмет их философствования совсем уже не там, где Его ищут. Самым же чутким из них всё же  передалось беспокойство, исходившее от самого Истинно Сущего, хотя никто из них никак не мог понять, что от них требуется, и каково будет дальнейшее «поведение» Предмета их изысканий.

Между тем, чувство тревоги и неуверенности нарастало. Приблизившееся Истинно Сущее вызывало у Человека панический страх, источник которого Он не мог определить. Обычно Человек относил этот страх на счёт страха перед Богами, страха смерти, на счёт общественной неустроенности, трудностей познания и т. д. Философы привыкли быть «наблюдателями» Истинно Сущего, пусть даже не беспристрастными (ведь «фило-софия» – это «любовь к мудрости»). Они описывали своей Предмет со стороны, и многие думали, что так будет всегда. Теперь же, когда Истинно Сущее приблизилось, не все поняли, что происходит.

Отсюда двойственность и своеобразие философии этого периода. С одной стороны, философы продолжали созерцательную, «стороннюю» линию в отношении Истинно Сущего. Здесь философия не была оригинальной и в основном представляла собой повторы и уточнения учений, бывших ранее (например, неоплатонизм). С другой стороны, философствование этого периода побуждалось страхом. Человек обращался к философии, чтобы избавиться от чувства страха и других подобных неприятных ощущений. Здесь же целью философствования стало достижение душевного равновесия, и основным вопросом уже был не «Каково Истинно Сущее?», а «Как жить?».

В то же время, философия оставалась философией, т. е. наукой об Истинно Сущем, поэтому хотя бы упоминание о Таковом в этих учениях так или иначе можно было отыскать. Одним из первых учений такого рода был философский скептицизм. Озадаченные противоречивостью Истинно Сущего, философы-скептики приходят к выводу о необходимости воздерживаться от каких бы то ни было суждений в отношении Такового. Они ещё не вполне свободны от «академической» философии, и значительную часть их учения они посвящают критике последней. Поэтому основным девизом этих философов стало «сомнение». Впрочем, не только сомнение. Считалось, что, будучи избавлен от необходимости как-то высказываться об Истинно Сущем, философ обретал некое спокойствие духа – «невозмутимость». Это был довольно-таки неожиданный вывод. Под «невозмутимостью», скорее, скрывалось тихое отчаяние. Так или иначе, философский скептицизм расчистил путь для появления и утверждения философии нового типа.

Яркими представителями этой новой философии были киники. Они вели непритязательную жизнь, довольствуясь лишь необходимым. Они признавали, что они не вполне от мира сего и называли себя «друзьями Богов». Они считали, что Человек более всего страдает оттого, что он является рабом своих страстей, и основную свою задачу видели в освобождении от этой зависимости. Соответственно, их идеалом было «бесстрастие». Они обличали потакание страстям, ложь и лицемерие, царящие в мире, и не боялись высказывать своё мнение на этот счёт даже царям. При этом доставалось и «академическим» философам. Когда какие-то люди рассуждали о том, одушевлён ли Космос, а потом – шаровиден ли Он, один из киников обратился к ним: «Вот вы все хлопочете о Космосе, а о том, что ведёте порочную жизнь, даже не задумываетесь».

Философ Эпикур вызвался избавить человека от страха и доставить ему душевное благоденствие. Для преодоления страха смерти Эпикур выдвинул следующее умозаключение: «Пока мы есть, смерти нет, а когда смерть есть, нас уже нет. Так чего же бояться?» И всё же Эпикур полагал, что люди в основном боятся Богов, а именно, они боятся Их вмешательства в дела мира. Он пытался доказать, что Боги – это блаженные существа, Которые обитают где-то во вне-мировом пространстве и не имеют никакого касательства до мира. В то же время, Эпикур отдавал дань «академической» философии, будучи последователем демокритова атомизма.

Венцом этой новой философии стал стоицизм. Философы-стоики полагали, что больше всего люди боятся смерти. Поэтому в своих трудах они много места посвятили тому, как избавиться от этого страха. Они попытались основывать своё бесстрашие перед лицом смерти на фатализме. Дескать, всё уже предопределено, поэтому задача человека состоит в том, чтобы не противиться судьбе и уметь мужество принять неизбежное. В этой связи уместно вспомнить известную стоическую поговорку: «Покорного судьба ведёт, непокорного тащит». Идеалом стоиков была «невозмутимость». Знаменитые представители этого направления – римский гражданин Сенека, раб Эпиктет, а также император Марк Аврелий – были уверены, что Человек может сделать свою жизнь истинной, если он будет жить «в согласии с природой» и поступать «в согласии с разумом».

Тем временем, всем этим философским вопросам готовилась иная постановка и иное решение. Человек уже не мог успокоиться объяснением. Ему нужно было спасение. Истинно Сущее же, со Своей стороны, искало более конкретного воплощения: Оно жаждало вочеловечения.

Здесь нельзя не упомянуть ещё об одном мыслителе, которого вполне можно назвать философским Предтечей готовившегося события. Это – Филон Александрийский. Он был этническим евреем, что было не вполне привычным для философской среды: ведь евреи славились прежде всего своими пророками. Между тем, Филон сочетал в себе разумность философа и прозорливость пророка, а его этническая принадлежность указывала на то, откуда следует ожидать благую весть. По сути, он утверждал, что Истинно Сущее, или Бог, не только творит Мир-Космос, но и рождает Сына-Логоса, Который должен проявиться в человеческом облике.

4. Явление Истинно Сущего

Спасение обретается лишь на гребне отчаяния, на вершине потери. Но когда оно приходит, оно обычно остаётся незамеченным. Многие думают, что это «не то». Ибо кротко и ненавязчиво приходит Истинно Сущее в этот мир.

Это случилось на окраине Римской империи в год, который стал и годом рождения Новой эры. Родился человек по имени Иисус, которому суждено было стать зримым воплощением Истинно Сущего.

На первый взгляд, Он ничем не отличался от других людей, и это подтверждало догадку древних о человекоподобии Истинно Сущего. Но человекоподобие Иисуса отличалось от такового древних религий, поэтому далеко не все могли распознать в Нём Того, Кем Он был на самом деле. Верующие ожидали увидеть всемогущего Бога, Который бы незамедлительно осуществил Свою волю, Который наказал бы грешников и возвысил праведников. Философы же в большинстве своём, увлекаясь созерцанием идеальных сущностей или упражняясь в «самодостаточности», не заметили, что предмет их философствования стал вполне очевидным.

Он был бессмертен. Но бессмертие Его опять же не было таковым в смысле дурной бесконечности земного бытия. Он был носителем действительного бессмертия и проникал в пределы, где не было времени, где была жизнь вечная – Он называл это «царствием небесным». Его бессмертие не было Его личным «достижением», которое можно было бы скрыть. Оно не могло остаться без последствий для мира. Обнаружив это свойство в Себе, Он, тем самым, становился явленной сущностью мира, что позволяло Ему, в частности, изменять естественный ход событий.

Познавший бессмертие грозен. Иисус мог отпускать грехи, целить безнадёжно больных, даже воскрешать мёртвых. Но горе было тому, кто причинял Ему зло. Смоковница, на которой не оказалось плодов, когда  Иисус хотел утолить голод, тотчас же засохла от его проклятия. Предавший Его ученик вскоре удавился. Храм старой веры, отвергнутый Иисусом, всё-таки был разрушен. Государство, которое санкционировало Его казнь, вскоре было сметено с лица земли. Поэтому общение с Ним требовало осмотрительности. Иногда лучше было угодить Иисусу, умащая Его голову дорогими благовониями, чем усердствовать в безликой благотворительности.

В свете вышесказанного становится яснее место и назначение философии в смысле познания Истинно Сущего. Прежде всего, философия представляет собой более высокую ступень в познании Истинно  Сущего (равно как и в развитии Самого Истинно Сущего) по сравнению с основанными на воображении древними религиями. Конечно, древние верования могли в создаваемом ими образе Истинно Сущего предвосхитить в общих чертах многие существенные Его свойства. В воображаемом Истинно Сущем оказывается много верного, и, в известном смысле, Оно похоже на Зевса. Вместе с тем, Истинно Сущему приписывалось много случайных, не свойственных Ему качеств. Поэтому образ Истинно Сущего должен быть выверен философией.

Философия исходит из того и описывает то, что есть в наличии, и в этом состоит ея преимущество в сравнении с древними религиями. Однако здесь же таится и ея недостаток, который приводит к оправданию и увековечению налично сущего, к подмене Истинно Сущего налично сущим. И всё же наиболее чуткие философские умы вовремя ощущают приближение Истинно Сущего и оказываются способными выразить это ощущение. И вот приходит время, когда Истинно Сущее Само заявляет о Себе.Christ

Quid est Veritas? (the way it was in Antiquity)

The history of philosophy, in its substance, deals not with the past, but with what is eternal and fully determinate; in its result, it should be compared not to a gallery of human delusions, but rather to a pantheon of divine images.

                                                     Hegel

The question of Truth is not just the question of knowledge. As the matter of fact, it is a question of the knowledge of a certain Reality. More accurately, it is the question of What Truly Exists. That Which Truly Exists, the Reality Proper, the Reality Itself, may be preliminarily designated as a self-sufficient Being which, in a way, embodies all the rest of beings. The latter, taken independently, appear as just beings, or conditional beings which have true existence not in themselves, but in What Truly Exists. So, What Truly Exists is That Which the rest of beings depend upon, That Which affords the basis for all things in existence.

The True Reality is not readily manifest. Most of the time it remains hidden, dissolved, as it were, in all existing things, and, in this sense, there is nothing on earth or in heavens but This. And the problem is and has always been how to discern True Being among all the variety of beings, to distinguish It from what “just exists” or “conditionally exists”.

And yet, the time comes when True Being gets concentrated in One Particular Being and separates from other beings. Then True Being becomes fully available. But before this happens, man develops an anticipating image of True Being, which more or less correctly reflects some essential properties of the Latter. Even when hidden and dispersed throughout all beings, the True One somehow lets people know of Itself, makes Itself felt. It stirs human imagination, worries human minds, making up the source of religious beliefs and philosophical teachings. Anyway, man has always had some idea of What Truly Exists.

1. Primitive religion: True Being is anthropomorphous, immortal, and redoubtable

From the very outset, primitive people tried to single out something in their surroundings which was preferred to other things. This could be any inanimate object (fetish), an animal, a plant or an insect (totem) or even human genitals (phallicism) which man considered himself to vitally depend upon and which was revered.

As time went by, man was getting more and more prominent among the rest of beings. Eventually, he excelled the latter in beauty, power, and other properties. The time came when man found himself the most perfect of the beings in sight. So, the question could well have arisen: is it not man himself that truly exists?

But as soon as the above question might have been raised, man displayed an unfortunate drawback which prevented him from recognizing himself unreservedly as True Being. It was his mortality. In other respects, this drawback might have seemed of not so big importance; but when it comes to testing the truth of one’s being, this proves crucial. The point is that this drawback virtually nullified all man’s advantages and equated him to the most inferior of living things. Surely, what is mortal cannot be true.

On the other hand, man apparently remained the most perfect of living things, and mortality seemed to be the only obstacle barring him from being considered true. Therefore, rejecting himself as unfit for being unconditionally true, man, however, was firmly convinced that True Being must resemble a human, must be anthropomorphous.

Hence, True Being was assumed as a Being Which would have a human appearance and, at the same time, be immortal. Such beings were hardly to be encountered around. Still, ancient man was not that hopeless empiricist and was quick enough to make use of his imagination where it was needed. In other words, the problem was to imaginarily complete man to True Being. And that was done. There emerged imaginary anthropomorphic, immortal beings. They were Gods.

Recognition by man of his merits and, at the same time, refusing himself in being unconditionally true was laid in the foundation of figuring True Being in the person of Gods. The ambivalent position of man was reflected here: his superiority over the rest of beings and his inferiority towards the True One. Gods came as the first full-blooded image in which True Being heralded of Itself. And this image was bound to appear, anticipating the appearance of the Prototype Which was still to come.

Since those primary Gods were imaginary, not real, beings, they were necessarily burdened with purely human preconceptions and prejudices. Gods were often referred to as just immortal humans and were ascribed many purely human aspirations and passions, whereas real True Being might as well be much more modest and reserved.

As the time was passing by, the life of Gods was being supplemented with more fresh details. A hierarchy of Gods was formed with a supreme One being singled out, whom all the rest of Gods were subordinate to. In other versions, a single God emerged, with other Gods being relegated to just “heavenly beings”. Here, much depended on the people’s temperament, their historical background and natural surroundings. Anyway, this early image of True Being was just prospective and not yet corroborated by Its manifestation. Therefore, it is not without reason that those primitive religious ideas are most commonly referred to as rather mythology than religion proper.

The advent of pagan Gods signified the first, religious, or, to be more precise, religious-and-mythological, stage in the development of the ideas of True Being. At this stage, It was imagined in the form of anthopomorphous, immortals Persons. Man, however, being godlike and mortal at the same time, could not enjoy true existence in full. Nevertheless, he could somehow bring himself closer to and become familiar with true life, pleasing Gods, affecting Them with sacrifice and prayer.

A certain relationship was being established between the conditionally existing man and True Being, that is, Immortal Gods, and this relationship came to be known as “religion”. Thanks to this relationship, man did not retreat into himself and was not confined altogether within his finite world, but always had a way out to True Being, although peculiarly imagined. He could communicate with It somehow. Given this opportunity, Man’s life, while remaining mortal, was acquiring a certain fullness and even becoming “true” in a way, if one can say so.

Gods were believed to abide somewhere in a high place inaccessible to man or, according to later ideas, in an extramundane space. Yet, it would not be quite correct to believe that they only existed by themselves, having nothing to do with the world and just enjoyed true life. Since Gods represented the Truth, the Quintessence, of the world, Their life could not but acquire significance for the latter, and They were meant to manifest Themselves in the world now and then.

Gods

From it, another important property of True Being springs. No matter how It might be portrayed, It is not so innocuous or just “theoretical”, as It might seem, but fraught with tangible consequences for the rest of beings. It is not without reason that, according to ancient notions, the slightest movement or even slightest thought in someone of Gods could set in motion a whole array of world events. Ultimately, all that occurred on earth was proving just a visible manifestation of the life of Gods.

Actually incarnated or just imagined, True Being still permeates the whole world, influencing and governing the course of worldly events. Therefore, one should be careful towards It or even towards what is just assumed to be Such. Anyway, It is not something to be trifled with. As our poet Mikhail Lermontov put it:

• The abandoned temple is still a temple, • The fallen idol is still God.

Three major conclusions can be drawn from the above. True Being must be anthropomorphic, It must be immortal, and, being intrinsically connected with the rest of beings, It affects the latter.

2. The “philosophy of Nature”: True Being is not outwardly anthropomorphous

The time was going by. Man kept on exploring and cultivating his surroundings. The development of navigation helped open up and bring closer new lands. Curious new plants and animals were encountered by man, new tribes and races met each other. Many heroes and bright personalities turn up around, and some of them were even recognized as “God-like”. But Gods proper never were found anywhere. Their whereabouts were being moved farther and farther, and Their very existence was being called into question.

The enthusiasm for Gods was fading. Now They appeared rather as personifications of natural phenomena and various aspects of human life, or even human character, but Their position as Truly Existing Beings was getting more and more vulnerable. The point is that, despite all Their glamour, Gods suffered from the very start from an essential defect: They represented an imaginary, not real, True Being. This defect was firstly being left “unnoticed”, but gradually it undermined Gods’ might, giving rise to fresh doubts as to Their existence. This defect was more and more difficult to hide. True Being earnestly demanded a basically different approach to Itself.

Worshipping Gods was becoming more and more just honouring the tradition. Few people were convinced in the real existence of Gods, although as few dared to raise this question in public. Of course, theomachists had always been around, but no one could suggest something more convincing instead of Gods, something that would match a hugely increased volume of human knowledge.

Ordinary people could hardly recover from the avalanche of impressions that rushed into them. In the meantime, sages were already bored by this obtrusive variety, in which they discovered nothing new, but just the repetition of the same. And this made their yearning for True Being more acute. Attempts became more frequent to find It among things available in the vicinity, among so called “natural elements”, which entailed a denial of the anthropomorphism of True Being. Anyway, the time of Gods had passed. Philosophy was taking over.

Academy

Philosophers were the first to proclaim outright that Gods, as human-like Entities, were non-existent. They asserted that it would be naive to imagine True Being in the form of Gods. Instead, they proposed a more “realistic” approach by discerning True Being in Nature Itself without turning to Gods. So, first philosophers started to directly explore Nature trying to find the Primary Substance which everything had come from. At the same time, this Substance had to be intelligent enough, because It was not only supposed to be just a substance which everything consisted of, but also an entity capable of somehow governing whatever happened in the world.

European philosophy is known to have originated in Ancient Greece, approximately, in the 6th century B.C. Early philosophers tried to single out what was true in their surroundings, what was staying the same, despite whatever visible changes. In doing so, they first of all fixed their eyes on powerful and pervasive natural elements that raged or rested quietly around. Here is a brief review of the evolution of the antique philosophical notions of True Being.

Xenophanes “bridged” primary religious beliefs and philosophical ideas proper. He still called True Being a “God”. At the same time, he distinctly opposed likening It to Man. “Ethiopians claim that Gods are snub-nosed and swarthy, – wrote Xenophanes, – Thrakians insist that Gods are blue-eyed and red-haired. If bulls, horses, and lions had hands and could draw, – argued Xenophanes, – horses would picture their Gods horse-like, bulls, bull-like…”, etc.

Xenophanes defines True Being as a single “God” Who “does not resemble mortals neither in appearance or thought”. Xenophanes’ God is a stranger to bustling, He is absolutely immovable. In all His entirety, He sees, hears, and thinks, and is capable of shaking the whole world with the slightest flash of His thought. In the final analysis, however, Xenophanes’s “God” is proving to be nothing but Earth “Which everything comes from and returns to”. Of course, He is not just Earth. The Latter only makes up God’s body. Rather, He is a “thinking Earth”. He still resembles Man, although not in appearance, but in essence.

Thales made a point of the fact that all land and all therein was surrounded by water, contained water and, apparently, had originated from water. Hence Thales inferred that it was Water that was that very primordial element that existed in truth. According to him, everything comes from water and returns to It.

Anaximenes assumed Air as the truly existing substance. All comes from Air through cooling (condensing) and converts back to It in due time.

Heraclitus seems to have been the most paradoxical of ancient thinkers. Of all elements he picked the most detrimental, Fire. Nevertheless, he tended to treat Fire as identical with Reason or Logos, that is, the guarantor of the world order. Fire was considered by him the equivalent which everything was exchanged for. All that exists is born and perishes in a world fire. Heraclitus extolled war and struggle. Still, it was a “concealed harmony” that he valued most.

Empedocles in a conciliatory manner assumed all the Four Elements, that is, Earth, Water, Air, and Fire, to be truly existing. In so doing, however, he got Love and Strife involved to put the Four in order, which, in his view should make the resultant Entity complete. Thus, Empedocles moves away from the purely “elemental” interpretation of True Being and again hints, although remotely, at the anthropomorphism of the Latter. Empedocles’ True Being comes out as a Super Entity, the body of Which consists of the above four elements, while Love and Strife make up Its spiritual faculty.

It should be noted that neither Thales’ Water, nor Anaximenes’ Air, or Heraclitus’ Fire were just elements the way they could be found in nature. Rather, They were living and thinking Super-Entities. In particular, Heraclitus identified his Fire as Logos, i. e. Law, or Reason, Which people become imparted to by inhaling It. The signs are that philosophers effectively conceive of True Being as the same single God, but devoid of the human appearance. This is exactly what mysticism of any philosophy consists in that it tries to breathe life into evidently nonviable, artificial formations.

Anaximander tried to put an end to the “elemental” interpretations of True Being and proclaimed the “Unlimited” to be Such. In Anaximander’s view, the whole world, including all the elements, comes from the Unlimited and disappears into It in due time. The Unlimited is quality free or, better to say, of infinite quality, any. It is not Water, not Air, not Earth, and not Fire. At the same time, It contains all these in Itself.

Anaximander’s teaching, as it seems, should have reconciled all the philosophers’ views. In reality, though, it was only the beginning of philosophy. The point was that True Being’s qualitative interpretations were largely exhausted.

If the quality of True Being can be any, it might as well be discarded. Here, quantitative regularities come forward. This was positively expressed by Pythagoras. According to him, what is true in all existing things is Number. The Latter appears here as cleared from material sediments and serves not only as a means of settlement between merchants, but gains, so to speak, Its own footing. All the variety of things turns out capable of being brought to mathematical ratios, or the “harmonies”. In Pythagoras’ view, with those harmonies, or “ties”, the entire world is fastened together.

So, the essence of the world revealed Itself to Pythagoras as Number. That was a real apotheosis of mathematics. Pythagoras’ teaching spurred immensely the development of science. Now, to get at the roots of things one only needed to expose mathematical ratios underlying them. Such an approach proved very fruitful and helped make many scientific discoveries. Operations with things could well be replaced by operations with numbers. And that came in handy.

Parmenides took up the line of the quantitative interpretation of True Being. He, however, stipulated that True Being was not just Number, it was the “One“. Parmenides did not allow for motion or multiplicity in True Being and considered It immovable and even finite. For visualization, he admitted perceiving of it as a sphere. And that was not only a metaphor. For all that, Number could not be long kept in Its fragile purity and little by little was starting to put up flesh again.

Parmenides’ follower Zenon the Elean pressed ahead with the idea of the “One”, showing what absurdities came about if one ascribed True Being motion, divisibility, or plurality. Motion was shown to be contradictory, because it would assume being present in two different places simultaneously. And that was considered unthinkable. For example, the assumption of infinite spatial divisibility resulted in the impossibility for a long-legged Achilles to catch up with a tardy tortoise, because he had to cover an infinite number of spatial stretches to do that. Therefore, True Being, again, should be “one and motionless”.

And yet, there was a different view allowing for both plurality and motion in True Being. Anaxagoras, for example, conceived of the Latter as representing the Infinite Number of infinitesimal particles which gave rise to all things in existence. According to Anaxagoras, those “Seeds of Things” are penetrating everywhere, so that in each particular thing there is a certain amount of all other things to be found. Still, those particles could not constitute by themselves a well-proportioned unity of the Cosmos. So, Anaxagoras introduces one more principle, Mind, as a harmonizing factor. Here again, as the case with Empedocles is, True Being come out in the form of a remotely anthropomorphic Entity, the body of Which represent the “seeds of things”, while Mind is drawn in as a spiritual faculty.

Democritus was also an adherent of True Being’s plurality and taught that in reality there only existed “Atoms”, or tiny, further indivisible, material particles of various shape. In his view, they fly in the void with great speed, come to grips and get coupled with each other, thereby forming all the variety of things. Democritus, however, introduces no regulating factor in this unchecked flux of atoms. For all that, he denied accident, and all that happened he accounted for by “Necessity”.

At that point, philosophy found itself running into a dead-end of sorts. Qualitative as well as quantitative interpretations of True Being proved exhausted. It turned out to be “anything you like”. So, a way was given to Its arbitrary interpretations, or even to an outright negation of Such. If True Being can be whatever you like, then why should It exist at all?

Then, there emerged fellows calling themselves not “philosophers”, but “sophists”. They argued that it was up to everyone to decide on what truly existed and what not. Whatever way a thing appeared to one, this is exactly the way it really is, sophists would reiterate. Man was proclaimed the “measure of all things”.

Especially, sophists succeeded in the art of controversy. To attain the needed end, they could invent most unlikely arguments which, however, might seem to be formally correct. They were often hired to help win a court suit. There is an anecdote about a sophist who once saw his neighbour battering his dog. “What are you doing, – cried the sophist, – don’t you know that this dog’s got puppies”. “Well, what of that?,” – replied the neighbour. “How what, – went on the sophist, – it means that this dog is a father”. “This doesn’t make any difference for me, either,” – answered the neighbour”. “Poor man, the dog you are beating is your dog, so it means that your are beating your own father”, – didactically concluded the sophist.

In the above case a sophism was used for a noble purpose, to stop the neighbour from beating the poor animal. For all that, nothing will prevent one from putting this confusion of ideas for evil ends, to justify murder, theft, lies, and many other such things. Then man can easily fall prey to cunning and unprincipled politicos, or demagogues, or, what even worse, to forget how to tell the truth to yourself.

Despite the apparent lack of principle, sophistic philosophy came as a natural and rightful enough, humanistic reaction to somewhat whimsical constructions by older philosophers. Despite all his weak points, man still remained the most prominent and tangible figure in sight, and, his likes and dislikes could not be completely ignored. Anyhow, this confusion was indicative of a new approach being needed to reinstate True Being.

It was exactly at the time of this philosophical mess that Socrates started his talks. Unlike sophists, he was convinced of the possibility of reaching true knowledge. In doing so, he would pretend to be a simpleton, asking naive, “innocent” questions. Step by step, gently, but stubbornly he would lead his interlocutor to admit the existence of eternal and universal values. Thus, the way was being cleared for reinstating True Being on a new basis.

For example, the question is discussed of what can be regarded as beautiful, or what makes a beautiful person or a beautiful thing beautiful. Because you know, one can decorate a person or a thing with jewellery, to heap one with gold, add other adornments, but all this will not necessarily make the object under discussion beautiful. The object in question may still be lacking something that Socrates designates as “Beauty Itself”.

Socrates arrived at the conclusion that there must exist the “idea” of Beauty, which, being impressed itself on an object, makes it beautiful. That is, there must exist Beauty Itself in contrast to a beautiful jug, a beautiful horse, or a beautiful youth. It is also the case with any other things or properties. They only become such, when they become to correspond to their “ideas”. So, the path of Socrates was that of ascending from individual beautiful things to Beauty Itself, from looking at individual things to Thing Itself, or its “idea”.

Socrates was a crucial figure in the development of antique culture, philosophy, and religion. A humanlike What Truly Exists, represented by pagan Gods, was being replaced by a shapeless and faceless Nature, an assemblage of ideas and things, fastened together by the cosmic Soul. Socrates paid with his life for this “blasphemy”. But that was an imperative of those times: replacing Human the Primitive, Human the Cognizing was being born, in the throes, for Whom nothing existed, except Nature being cognized by Him.

In his views of Nature, Socrates preferred Ideas, not Things. Thus, the teaching of “ideas” emerged. It was further developed by Socrates’ disciple and friend Plato. He taught that, in truth, there only existed eternal and invariable Ideas, or the Ideal Prototypes of things, whereas worldly things were just reflections of their divine prototypes. Unlike worldly things which are always becoming and never are, ideas always are, and never becoming. It is exactly those ideas that come out as the source of true knowledge, which, as a matter of fact, is not just the knowledge of things but, ultimately, the knowledge of ideas.

In Plato’s teaching, at last, a full-fledged synthesis of qualitative and quantitative interpretations of True Being was reached. Here, the Pythagorean Number was filled with a content and became flesh, as it were, although remaining pure. At the same time, the discovery of the realm of “ideas” gave a fresh impetus to the development of scientific knowledge, since the latter immediately operates not with things themselves, but rather with their ideas.

Human soul can directly contemplate “ideas” only when it is free from its bodily capsule, that is, before birth or after death (that is, the death of the body). When in the world, however, the soul recollects and recognizes in things and persons around the gleams of what it has seen earlier. Hence, true cognition in Plato’s teaching is proving to be rather re-cognition, or recollection.

In Plato’s teaching, True Being was reinstated, this time in the form of eternal “ideas”. But it was not the end of the story with Plato. Further elaboration of his teaching, leads Plato to admit the existence of the Cosmic Mind in Which those ideas are contained. Hence, the cosmic process is taking the following shape. Mind the Father irradiates His ideas onto Cosmic Receptacle, Wetnurse the Mother, the recipient of ideas. As a result, World the Son is being born. So, True Being takes on the shape of World Mind overwhelmed with Ideas and fertilizing with them the Cosmic Receptacle. Eventually, Plato was inclined to a “chaster” interpretation of What Truly Exists, that is, as the Demiurge, or God the Creator, Who creates the Cosmos, or the “Minor God”, with regard to His ideas.

After Plato, there was his disciple Aristotle. He scrupulously decomposed and classified his teacher’s doctrine, developed basic tenets of logic, but failed to bring anything principally new into the interpretation of True Being. In the foundation of all that exists Aristotle lays the immovable God the Mind Who sets everything in motion while remaining in self-contemplating bliss.

With Plato and Aristotle, the ancient European philosophy was, in principle, completed. Further developments in the field failed to add anything essentially new to the cognition of True Being. It looked like the Universe was now resting on a reliable foundation, True Being was at last found, and philosophers could have a desirable and well-deserved respite. But, in reality, that was the point where the most tense and crucial stage in the development of philosophy, in the development of ideas of What Truly Exists, began. The fact was that all possible interpretations of It from an outsider’s viewpoint, as Something lying outside Human, had been exhausted. It was needed to take a step forward from knowing What Truly Exists towards being It. This meant that time was approaching for True Being to manifest Itself.

Despite the apparent “free-thinking” associated with the repudiation of pagan Gods, the deification of Nature, accomplished by philosophy, led ultimately to the deification of a secular Ruler. So, in anticipation of the manifestation of True Being in Its final shape, there appeared “earthly Gods”, such as Alexander the Macedonian, Julius Cesar, and Spartacus, as well as the unprecedented exaltation of “ethnic Romans” as compared to the barbarians. Here, finding their embodiment there were not only the deified Nature as a whole, by also philosophical materialism, philosophical idealism, as well as the teaching of Cosmic Soul singly. At the same time, the necessity of a new-type philosophy was dawning, turned towards Subject, and not only towards the “Cognizing One”.

3. The “philosophy of existence”

So, it looked like the philosophy of Nature was completed. But, contrary to expectations, this fact (or, maybe, appearance) failed to bring in a desirable peace and quiet to philosophers. Instead, they found themselves somewhat at a loss. On the one hand, one could contend that True Being had mainly been “cognized”. In general terms, It represents the Demiurge, or God the Creator, kind of Super-Craftsman, or Artist, Who creates Something, or rather Someone, resembling Himself, a certain Formation endowed with body, soul, and mind, that is, the Cosmos, in accordance with the ideas, or design, contained in His mind. It should seem, what else was left to be desired?

On the other hand, a doubt was ripening as to the finality of such an image of True Being. There was a feeling that It represented a Reality of a different nature, or of a higher order, that It did not quite fit into the framework of philosophical knowledge. In other words, It was not going to be complacent about the fate prepared for It by “academic” philosophers. Apparently, there was a special intrinsic logic inherent in It, which philosophers were yet unable to catch. In the meantime, what It was yearning for was not the matter of knowledge, but the matter of being. And this transition from the “subject of knowledge” to the “fact of being” was really painful.

It should be reiterated that the question of Truth is the question of a Reality. So, it cannot be confined to a purely theoretical solution, to cognition alone. A practical solution cannot be avoided here. It means that from a reality to cognize True Being turns into a reality to live through. In other words, True Being was poised to become a real, full-blooded, living and acting individual.

The approaching of True Being caused unprecedented social and emotional disturbances. Incomprehensible panic arose in many. This feeling was really frustrating. It urged people to turn to philosophy in order to find explanation of what it was all about. This suggested a completely new approach, and philosophizing was now becoming a psychotherapy of sorts, aimed not to learn what True Being was like, but, rather, how to live one’s life, keeping spiritual balance.

The source of anxiety aroused by the upcoming True Being remained obscure. It was commonly referred to as the dread of Gods, dread of fate, dread of death, dread of social instability, or even the perplexity caused by the contradictions True Being displayed in cognition. Philosophers used to be the “observers” of True Being, even though partial observers (as “philo-sophia” implies “love” for the subject of the study). They used to take a detached view while describing their Subject. And many thought such an approach would stay on. But now that True Being had drawn nearer, hardly anybody could get the point of it.

Hence, the peculiarity and ambiguity of the philosophy of that period of time. On the one hand, philosophers kept on pursuing a contemplative, detached onlooker’s line towards True Being. Here, philosophy was not noted for its originality and largely represented the repeats and elaborations of earlier doctrines (e. g. Neo-Platonism). On the other hand, philosophizing was urged by a mounting feeling of fear. In this case, people turned to philosophy, hoping to find consolation and get rid of this persisting anxiety. So, the basic question here was not “What is True Being like?”, but rather “How to live?”.

Nevertheless, philosophy remained such, that is, the science of What Truly Exists. Therefore, even if a mention of the Latter could somehow be found in those new-born teachings. Philosophical skepticism represents a good example of that mode of philosophizing. First of all, skeptic philosophers summed up all major philosophical teachings of the past and came out with a whole encyclopaedia of philosophical knowledge. In doing so, they exposed multiple unsolvable contradictions found in True Being. On these grounds, they suggested to abstain from giving any judgments on It. Freed from the necessity to comment on True Being, a philosopher was supposed to gain an unshakable spiritual stability, or “imperturbability”. That was a rather unexpected conclusion. In fact, lurking under “imperturbability” was silent desperation. In any case, philosophical scepticism cleared the way for the emergence and consolidation of new types of thinking.

Cynics were vivid representatives of this new philosophy. They led a simple and unpretentious life, being contented with what was only necessary. They admitted to being “not of this world” and called themselves “friends of Gods”. In their view, man suffers most, because he is a slave of his own passions. They considered it to be their main purpose to release man from this “addiction”. Accordingly, “dispassionateness”, or “apathy”, was their ideal. They condemned indulging in passions, lies and hypocrisy thriving in the world, and they were not afraid to speak it out loud to anybody, regardless of rank. Also, they made life hard for “academic” philosophers”. For example, some people were discussing the question of whether the Cosmos was animate or whether It was spherical. One of the cynics said to them the following. “You still keep on worrying about the Cosmos. Better think about the wicked life you lead”.

Epicurus volunteered to teach people how to get rid of fear and find peace of mind. He believed that Gods were the major source of fear for man, and people were mostly afraid of Gods intervening into their affairs. So, he tried to prove that “in reality” Gods were blissful beings who lived somewhere in the extramundane space, having nothing to do with the world. Therefore, Gods could not pose any threat to man, and man could safely go on with his life without being afraid of whatever supernatural interference. At the same time, Epicurus paid homage to “academic” philosophy, basing his teaching on Democritian atomism.

Crowning this new-type philosophy was stoicism. The stoic philosophers believed that is was death that people feared most. Therefore, much space in their works they devoted to how to get rid of this particular fear. Stoics attempted to base their fearlessness in the face of death on fatalism. In their view, everything in this world is predetermined. Therefore, man’s main purpose should be not to resist one’s fate, but, instead, accept the inevitable with serenity. Well-known is the stoic saying that “fate leads the willing, and drags along the reluctant”. So, the stoic ideal was “imperturbability”. Celebrated representatives of this trend, the citizen Seneca, the slave Epictetus, and the emperor Marcus Aurelius, were convinced that all troubles could be minimized, provided that man lived his life in harmony with nature and acted according to reason.

In the meantime, a different formulation and different solution was being prepared to the above questions. To feel safe and secure in this life, man could not be contented with philosophic explanation alone. What he was actually yearning for was salvation. True Being, on Its part, was seeking to materialize in a more specific form; It was yearning for incarnation.

At this point, one cannot but make a mention of yet another thinker, who may rightfully be called the “philosophical Forerunner” of the upcoming event. It is Philo of Alexandria. He was an ethnic Jew, which was not quite typical of the antique philosophical community, since Jews had largely been famous for their prophets. Still, Philo combined in himself the reasonableness of a philosopher and the insight of a prophet. Moreover, his ethnic background pointed to where actually the Evangel should be expected to come from. Essentially, Philo’s message was that True Being, or God, not only creates the World, or Cosmos, but also gives birth to the Son, or Logos, Who is due to manifest Itself in human form.

4. The manifestation of True Being

Genuine salvation can only be reached on the crest of desperation, at the climax of loss. And when it really occurs, it commonly passes off unnoticed, and many people believe it is not the very thing. For gently and imperceptibly comes True Being into this world.

It happened in the outlying districts of the Roman Empire in the year which turned out to be the reference point of a new era for mankind. A man was born named Jesus Who was destined to live through and personify True Being.

At first sight, He did not differ from other people in any way. This corroborated the ancient conjecture of the anthropomorphism of True Being. But the anthropomorphism of Jesus differed from the fabulous anthropomorphism of ancient religions. Therefore, not everyone could identify Him as the One Who He really was. The then religious people expected to see a tremendous and omnipotent God, Who would appear in all His glory and immediately materialize His will, that is, punish sinners and reward the righteous. Compared to that image, Jesus might have seemed rather humble and even helpless. The majority of philosophers, in the meantime, were preoccupied with contemplating ideal entities or practicing “self-sufficiency”. So, they did not notice that the actual subject of philosophy had become manifest.

He was immortal. But, again, His immortality was not such in the sense of the vicious infinity of earthly existence. He enjoyed the actual immortality and could reach out into the realms where there was no time and where the eternal life reigned. He called It the Kingdom of Heaven. At the same time, His immortality was not just his personal quality or personal achievement that could have been hidden. It could not but entail consequences for the world. Having discovered this faculty in Himself, He was thereby becoming the manifested essence of the world, which, in particular, enabled Him to affect the natural course of events.

The one who has tasted immortality is redoubtable. Jesus could grant absolution, heal those fatally ill, even raise from the dead. But woe was to those hurting Him. The fig-tree that happened to have its fruit missing when He was hungry and thirsty, withered right away through His damnation. The disciple who had betrayed Him hanged himself thereafter. The temple of old faith turned down by Jesus was later demolished. The state that authorized his execution was soon swept off the face of the earth. Therefore, contacting Jesus required discretion, and sometimes it was better to please Him pouring most precious myrrh on His head than to show great zeal in public charity.

In the light of the above, it becomes clear what place philosophy occupies and what purpose it has in terms of the cognition of True Being (as well as in terms of the development of the Latter). Philosophy represents a higher stage of the process, compared to mythology based largely on imagination. Still, the mythical True Being turns out to contain many true features, and, in a sense, It does resemble Zeus. Ancient beliefs proved insightful enough to outline some essential traits of True Being. At the same time, True Being was ascribed many accidental qualities having nothing in common with Its actual distinctive characteristics. This Image needs to be verified. And this is where philosophy picks up the baton.

Philosophy, however, proceeds from what is available for perception, or determinate, and here lies its advantage compared to primitive religions. Eventually, this advantage turns into a drawback, resulting in the justification and perpetuation of what is determinate, to the substitution of True Being by what is available for perception. And yet, the most sensitive philosophical intellects timely feel the approaching of True Being and manage to somehow express this feeling. And now the time comes when True Being manifests Itself in full.Christ

Бенедикт Спиноза: обожествление Природы

Этот философ окончательно «растворил» Бога в Природе. Тем самым он обобщил философскую и научную мысль, восходящую к Николаю Кузанскому, подхваченную Н. Коперником и И. Кеплером, продолженную Джордано Бруно и Галилео Галилеем, а также Т. Гоббсом, Ф. Бэконом  и Р. Декартом. Его можно назвать классиком философии Нового времени, пришедшей на смену средневековой философии.

Барух де Спиноза родился 24 ноября 1632 года в Амстердаме – тогда крупнейшем городе Нидерландской Республики, в семье сефардов – выходцев из Португалии. Соответственно, родным языком Баруха был ладино. Его отец – преуспевающий торговец. Мать Баруха умерла от туберкулёза, когда ему было 6 лет. С того же возраста он начинает посещать еврейскую религиозную школу. Там он изучает древнееврейский язык, а также учится толковать Тору, Талмуд и другие священные книги иудеев. Среди обязательных предметов была также и философия. Конечно, это была, опять же, еврейская философия. Тем не менее, она далеко не всегда сводилась к обоснованию догматов иудаизма, но часто побуждала к непредвзятому поиску Истины. Многие изучаемые авторы отличались просвещённостью, широтой взглядов и универсальностью интересов. Некоторые из них были восприемниками идей античных философов, в частности, Платона и Аристотеля. Кроме того, среди преподавателей школы попадались люди, которых коснулся дух свободомыслия, веявший в этом самом передовом государстве Европы того времени.

После смерти его старшего брата в 1649 году 17-летний Барух прерывает учёбу и на некоторое время сосредоточивается на семейном торговом бизнесе. В 1653 году, когда ему было 20 лет, он возобновляет учёбу, но не в еврейской школе, а в частном светском университете. Там он совершенствуется в латыни и меняет своё имя на «Бенедикт». Он также изучает древнегреческий язык, античную и средневековую философию. Изучает он и труды современных ему философов, в том числе, Т. Гоббса, П. Гассенди, Н. Макиавелли, Дж. Бруно и Р. Декарта. Он также изучает естественные науки, а также обучается рисованию. Там же он овладевает ремеслом – шлифовкой оптических стёкол. Он сближается с владельцем университета – Франциском Ван ден Энденом – ярым республиканцем, который впоследствии будет казнён во Франции за подготовку заговора против Людовика 14-го. Одновременно Спиноза преподаёт в университете древнееврейский язык.

В 1654 году умирает его отец. Бенедикт наследует семейный бизнес, но не прекращает учиться и преподавать в университете.

В это время среди студентов образуется кружок, где обсуждаются вопросы философии и религии. Многие участники кружка были представителями протестантской секты коллегиантов. Эти споры и обсуждения поощряли Спинозу к созданию его собственного философско-религиозного учения.

В 1660 году Спиноза за вольнодумство был отлучён от еврейской общины и, по ходатайству последней, даже изгнан из Амстердама как человек, представляющий «угрозу благочестию и морали». Таким образом, история сделала круг: в 399 году до Р. Хр. Сократ был обвинён в «богохульстве и развращении юношества». Человек Позна’ющий, вызревающий в лоне Человека Первобытного, всегда рождается в муках, и отказ от человекоподобия Истинно Сущего, переход от общепринятой религии к обожествлению Природы всегда болезненен.

Хотя один из предшественников Спинозы – Джордано Бруно – был сожжён на костре, сам Спиноза отделался лишь небольшими неприятностями (не считая случая, когда один из его бывших собратьев по вере с криком «Отступник!» бросился на него с ножом). Бенедикт отказывается от семейного бизнеса в пользу своего младшего брата и удаляется в пригород Лейдена, где ему дают приют его друзья-коллегианты. Там он зарабатывает себе на жизнь шлифовкой линз и пишет свои первые произведения, в которых ощущается сильное влияние Декарта.

Спиноза не мог не восхищаться Декартом, который был его старшим современником. Усилиями этого ясного галльского ума философия, после ея многовекового пребывания в  должности «служанки богословия», вернула себе исключительное право на познание Истины. Конечно, прежде всего, это знаменитое декартово «сомнение» как начало философии: надо усомниться во всём. Что же достоверного остаётся после такого сомнения? Само сомнение! Да, «я сомневаюсь», т. е. «я мыслю», и в этом не может быть никакого сомнения! Так происходит возвращение к простому сократовскому «я знаю». Так происходит возвращение философии на позиции самого естественного мировоззрения для собственно Человека – субъективного идеализма, к признанию единственной достоверной реальности – Познающего Субъекта.

Спиноза принимает участие в собраниях, устраиваемых коллегиантами, на которые также приезжают студенты и преподаватели Лейденского университета. Тогда же Спиноза был представлен секретарю Лондонского королевского научного общества Генри Ольденбургу, с которым у него сложилась долгая дружба.  Тогда же Спиноза начинает писать свой основополагающий труд – «Этику», где он освобождается от влияния Декарта и формулирует своё собственное учение. Пишет он по-латыни, как это было тогда принято в научных кругах, а также, чтобы избежать излишнего внимания цензоров к своим работам.

На первых порах Человек бывает настолько поражён открывшейся перед Ним Природой, что Он забывает Самого Себя. Он упускает из виду первичную, бессознательную деятельность Человека по само-опредмечиванию, само-овеществлению, по отображению Себя вовне, и оставляет за Ним лишь «познание» Своего Произведения. Вот и Спиноза впадает в эту историческую ошибку «очарования» и отчуждает свою субъективность в пользу Природы. В результате Последняя полагается существующей «Сама по Себе», а истинный, человеческий Субъект запечатлевается в Ней как Natura Naturans (Природа Порождающая). Вот почему Истинно Сущим Спиноза полагает всё же не «Я», а предмет Его познания, «не-Я», т. е. Природу. Именно Её он считает Богом, Которого он именует «Субстанцией». Здесь история вновь повторяется: на смену общепринятым религиозным верованиям приходит религия Природы, коей философия собственно и является.

Итак, свою «Субстанцию» Спиноза определяет как «причину самой себя». Она бесконечна и неделима. Ей присущи некоторые основополагающие свойства, из которых нам известны, по крайней мере, два – «протяжённость» и «мышление», и каждый предмет Ея представляет собой неразрывное единство этих свойств. Признавая наличие у Природы Тела и Разума, Спиноза, однако, не выделяет Душу как отдельное Ея свойство  (этот недостаток в надлежащее время восполнит Шеллинг). Тем не менее, он признаёт одушевлённость всех предметов Природы «в различной степени».

Главный труд Спинозы называется «Этика», а не «Метафизика». Это значит, что целью его исследования всё же является не ответ на вопрос «Как устроено Мироздание?», но, скорее: «Как жить?» Как же следует жить Человеку, постигшему Истинно Сущее как «Субстанцию», ощутившего себя в Ней и Её в себе? Согласно Спинозе, все наши чувства и страсти вовсе не есть проявление нашей «свободы», но, на самом деле, обусловлены «природной необходимостью». Поистине свободна лишь сама Субстанция. Поэтому не следует давать волю своим чувствам и потакать своим страстям: надо стремиться быть, как Она и относиться ко всему происходящему «с точки зрения вечности». Стало быть, высшей добродетелью для Человека является «познавательная любовь к Богу» /amor dei intellectualis/.

Итак, Человек остаётся наедине с Природой, и удел Его – познание, т. е. раскрытие в бесконечной «Субстанции» всё новых свойств, всё новых граней. В учении Спинозы исполнился завет, данный зачинателем Философии нового времени – Николаем Кузанским: «Здоровый и свободный ум, стремящийся ненасытно, в силу врожденного ему искания, постигнуть Истину, обязательно познает ее, крепко охватывая любовными объятиями». Теперь мы знаем, что Истина – это «Субстанция», это обожествлённая Природа, это обожествлённый Предмет человеческого познания.

В 1663 году Спиноза переезжает в пригород Гааги, а в 1670 поселяется в самом городе. За это время ему удаётся опубликовать несколько своих произведений, в том числе «Богословско-политический трактат». В нём Спиноза отвергает «богодухновенность» Ветхого Завета и «избранность» еврейского народа, а также не допускает вмешательства Бога в естественный ход событий. Он критикует ветхозаветные представления об Истине и подчёркивает исключительное право философии на Её познание. В этой связи он отстаивает свободу философствования и свободу мысли вообще как условие духовного развития личности и как признак благополучия государства. При этом Спиноза выступает против любого вмешательства церкви в дела государства. В то же время, Спиноза видит высшее выражение государства в лице Правителя. Граждане, по мнению Спинозы, должны повиноваться законам, даже если они не считают их хорошими, ибо только Правитель имеет право изменять законы, иначе государство будет разрушено. По сути, Спиноза выступает за «просвещённую» монархию, при условии  наличиия в ней надёжных механизмов, препятствующих её перерождению в тиранию.

В 1672 году от рук разъярённой толпы гибнет покровитель Спинозы – глава Голландской республики Ян де Витт. Философ тяжело переживал смерть человека, с которого он писал образ идеального правителя. Кроме того, Спиноза перестал получать назначенное ему денежное пособие, против него усиливаются нападки в официальной печати, а его «Богословско-политический трактат» попадает в число запрещённых книг.

В остальном размеренный порядок жизни Спинозы практически не изменился. Он продолжает работать над своей «Этикой», пишет ряд менее объёмных произведений. Друзья и единомышленники оказывают ему материальную поддержку. Кроме того, он продолжает вытачивать линзы для очков, микроскопов и телескопов, которые пользуются спросом и отличаются высоким качеством. Последнее, в частности, было оценено по достоинству выдающимся механиком и астрономом Х. Гюйгенсом.

В 1673 году Спиноза получает приглашение преподавать философию в Германии, в Гейдельбергском университете. Однако он ответил на это приглашение вежливым отказом, опасаясь потерять вышеупомянутую «свободу философствования».

В 1676 году Спиноза знакомится с другим выдающимся философом – Г. В. Лейбницем. Дружбы между ними не получилось, но Лейбниц воспринял у Спинозы идею Субстанции. При этом он решил подчеркнуть момент различия в этом Первоначале и выступил с идеей множественности Субстанций. Впрочем, он не внёс в учение Спинозы ничего принципиально нового: он ещё не знал что количество – это «безразличная к бытию определённость».

Спиноза скончался 21 февраля 1677 года в возрасте 44 лет от наследственного туберкулёза, усугублённого частым вдыханием стекольной пыли при шлифовке линз, а также скудным питанием (деньги он в основном тратил на книги). Похоронен он был на церковном кладбище в центре Гааги.

Учение Спинозы имело огромное воздействие на последующую философскую мысль, равно как и на всю европейскую культуру. Юный Гёте находил утешение в рассуждениях Спинозы. Альберт Эйнштейн открыто провозгласил свою веру в «Бога Спинозы». В самом деле, единственным Богом для Учёного является Природа.

Но философия Спинозы имела и более широкомасштабные последствия. Свободомыслие, проповедуемое Спинозой, строго говоря, относилось лишь к общепринятым религиозным верованиям, но не к «Субстанции». «Безликая» Природа оказалась Богом не менее грозным, чем человекоподобный Бог христианства.

Вера, провозглашаемая Спинозой, полагает Природу как некую Слитность, Которая определяется лишь как «Причина Самой Себя» и в Которой, соответственно, различаются «Природа Порождающая» и «Природа Порождаемая». Что же касается Разума и Тела Природы, то Они у Спинозы только намечены, в то время как Душа, как Таковая, ещё не выделена в отдельный «Атрибут».

Бог, осознавший Себя как «Природу», всё равно будет стремиться к вочеловечению, и обожествление Природы ведёт к обожествлению светской власти: Ея царствие именно «от мира сего». На том историческом этапе эти процессы вылились в превращение государства, по выражению Гоббса, в «единое лицо». Всё это имело своим результатом парад абсолютных монархий, который положил конец притязаниям Римских пап на светскую власть в Европе. Дальнейшее развитие было связано с дальнейшей конкретизацией триединой божественной Природы, а также более чётким обособлением и более детальной разработкой Ея Частей.

Христианство к тому времени уже почти полностью выродилось в примитивное язычество, направляемое хитрыми и алчными жрецами. Попытка протестантизма возродить христианство как религию Истинного Бога имела лишь кратковременный успех. Эпоха Возрождения возвестила о том, что история человечества пошла по 2-му кругу, и учение Спинозы о «Субстанции» предоставило тому необходимое философское подтверждение. Оно поставило жирную точку в истории «христианской цивилизации» и одновременно стала точкой отсчёта нового круга европейской (мировой) истории.

Человек поистине есть ступень в развитии Божественной Личности, а Природа – лишь Отображение Человека. Спиноза же отрывает от Человека Его Отображение и полагает Последнее сущим Самим по Себе. Соответственно, причину Природы он усматривает не в Человеке, а в Ней Самой (Natura Naturans), провоцируя тем самым вопрос о Ея Начале. С другой стороны, ведь ничего, кроме Природы, Человеку непосредственным образом не дано. Поэтому спинозизм, т. е. обожествление Природы будет вечно сопровождать Человека, будет Его и вечной Истиной, и вечным соблазном.

Весьма удачно эту двусмысленность Природы выразил поэт Ф. И. Тютчев:

Природа — сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

Benedictus de Spinoza: the deification of Nature

Spinoza

This philosopher conclusively “diluted” God in Nature. Thereby, he summarized the philosophical and scientific thought, which could be traced back to Nicholas of Cusa, taken up by N. Kopernicus and J. Kepler, continued by G. Bruno and G. Galilei, and also by T. Hobbes, F. Bacon, and R. Descartes. He may be called a classic of the philosophy of New Times, which replaced Medieval philosophy.

Baruch de Spinoza was born on the 24th of November, 1632, in Amsterdam, then the largest city of the Dutch Republic, into a sephardic family of Portuguese immigrants. Accordingly, Baruch’s mother tongue was Ladino. His father was a successful trader. His mother died of tuberculosis, when he was 6. At that same age, he started attending an Orthodox Jewish school. There he studied Hebrew and learned to interpret the Torah, the Talmud, and other holy books of the Jews. Among the required subjects in the curriculum, there was also philosophy proper. Certainly, it was, again, Jewish philosophy. Yet, it did not always come to substantiating the tenets of Judaism, but would often urge one to an unbiased search for Truth. Many of the authors studied there had been imbibers of the ideas of antique philosophers, in particular, Plato and Aristotle, and had been noted for their educatedness, breadth of views, and versatility of interests. Besides, among the school’s teachers there were those touched by the spirit of freethinking, which was blowing in Europe’s most advanced country of its time.

After his elder brother’s death in 1649, the 17 year-old Baruch interrupted his education for a while to concentrate on the family business. In 1653, when he was 20, he resumed his studies, but not at a Jewish school, but at a secular private college. There, he perfected himself in Latin and changed his first mane into Benedictus. Also, he studied Ancient Greek, Antique and Medieval philosophy. He studied works of contemporary philosophers as well, including T. Hobbes, P. Gassendi, N. Machiavelli, G. Bruno, and R. Descartes. Besides, he studied there natural sciences and got trained in drawing. Finally, he mastered a handicraft, that is, optical lens grinding. While studying, Benedict chummed up to the college’s owner, Franciscus van den Enden, an ardent republican, who would be subsequently executed in France for preparing a plot against Louis 14th. Simultaneously, Spinoza taught Hebrew at the college.

In 1654, his father died. Benedict inherited the family business, but kept on studying and teaching at the college.

During that period of time, a circle was formed among the students, where philosophical and religious issues were discussed. Many of the participants in the circle were representatives of a Protestant Christian sect, the Collegians. Those discussions prompted Spinoza to develop his own philosophical and religious teaching.

In 1660, Spinoza was excommunicated from Amsterdam’s Jewish community for freethinking and even expelled from the city as a person “threating piety and morality”. Thus, history had a second go. In 399 B. C. Socrates was accused of “blasphemy and corrupting the youth”.  Human the Cognizing, ripening in the bosom of Human the Primeval, is always born in pain. Rejecting the anthropomorphism of What Truly Exists, the transition from conventional religion to the deification of Nature is always painful.

Although one of Spinoza’s nearest predecessor, Giordano Bruno, had been burned at the stake, Spinoza himself got off with nothing but comparatively minor troubles (except for an event when one of his former brothers in faith rushed at him with a knife, screaming “you apostate”. Spinoza relinquished his family business in favour of his younger brother and retreated to the suburbs of the city of Leiden, where he was given shelter by his Collegian friends. There, he made a living by grinding lenses and wrote his early works, which were strongly influenced by Descartes.

Spinoza could not but admire Descartes, who was his older contemporary. Thanks to the efforts of this clear Gallic intellect, philosophy returned to itself the privilege of cognizing Truth after being treated for many centuries as a handmaiden of theology. Certainly, it was, first of all, the famous Cartesian “doubt” as the starting point for philosophizing, which implied putting everything to doubt. Is there anything trustworthy that is going to be left after such a doubt?  Yes, it is Doubt itself! “I am doubting”. that is, “I am thinking”, and there can be no doubt about it. This is where a return to Socrates’ elementary “I know” occurs. This is how philosophy returns to the position of the most natural Weltanschauung for Human, subjective idealism, to the recognition of the only foolproof Reality, the Cognizing Subject.

Spinoza would take part in gatherings arranged by the Collegians, where Leiden University students and professors would also turn up. At about that time, Spinoza was introduced to the secretary of the Royal Society of London, Henry Oldenburg, and they became lasting friends. Simultaneously, Spinoza began writing his fundamental work, “The Ethics”, in which he became free from Descartes’ influence and set forth his own doctrine. He wrote in Latin, the way it was accepted in scientific circles, and also to avoid excessive attention to his works from the censors.       

Initially, Human would be so amazed by Nature opening up before Him that He literally forgets Himself. He would omit Human’s primary unconscious activity of self-objectification, of self-externalization, of projecting Himself outwards, and leave for Himself only the “cognition” of His Own Product. Spinoza, too, falls into this historical error of “being charmed” and estranges his subjectivity in favour of Nature. As a result, the Latter finds Itself posited as existing “by Itself”, while the true, human Subject turns out to be imbedded in It as the Natura Naturans (the Generating Nature). That is why, Spinoza posits as What Truly Exists not the Cognizing Subject, not the “I,” but the Object of His cognition, the “Not-I,” i. e. Nature. It was precisely Nature, Which he believed to be God and Which he called “Substance”. Here, history, again, is repeating itself: taking the place of generally accepted religious beliefs there comes the religion of Nature, which philosophy proper essentially is.

Thus, Spinoza determines his Substance as the “Cause of Itself”. It is infinite and indivisible. Certain fundamental properties are inherent in It. At least, two of these, “extension” and “thought”, are known to us. And each object of Nature represents an inseparable unity of those properties. While recognizing the presence of Mind and Body in Nature, Spinoza fails to single out Soul as Its fundamental property (this deficiency would be made up in due time by Schelling). Still, he admits the animateness of all objects of Nature “to various degrees”.

Spinoza’s main work is titled “The Ethics”, not “Metaphysics”. It means that the purpose of his research was not to answer the question of “How the Universe is arranged?” but, rather, “How to live?” How then should the one who has grasped What Truly Exists as “Substance” live? What should you do, if you have perceived Substance being part of you, and yourself being part of Substance? According to Spinoza, all our feelings and passions are not at all the manifestation of our freedom, but, in reality, they are caused by “natural necessity”. The only thing that is truly free is Substance Itself. Therefore, one should not give way to one’s feelings and indulge one’s passions. Instead, one should try to be like Substance and perceive whatever happens “from the viewpoint of eternity”. Thus, Man’s supreme virtue is supposed to be the “cognitive love for God”. 

So, Man is left alone with Nature, and cognition is His lot. This implies discovering in the infinite Substance of ever new properties and new facets. In Spinoza’s teaching, the precept given by the initiator of the philosophy of New Times, Nicholas of Cusa, was executed: “A sound and free intellect, striving insatiably, by virtue of the quest inherent in it, to comprehend Truth, is bound to cognize It, embracing It tightly and affectionately”. Now we know that Truth is Substance, It is the deified Nature, and It is the deified Object of Human cognition.

In 1663, Spinoza moved to Hague’s suburb, and in 1670, settled in the city itself. During that time, he managed to publish some of his works, including “The Theological-Political Treatise”. In it, he criticizes the “God-inspiredness” of the Old Testament, as well as Jewish “chosenness”; he repudiates God’s interference the natural course of events. He criticized the Old Testament’s ideas of Truth and emphasized philosophy’s privilege of Its cognition. In this connection, he upheld the freedom of philosophizing and the freedom of thought in general as a condition of the spiritual development of personality and a sign of the well-being of the state. In doing so, Spinoza strongly opposed any interference of church with the affairs of the state. At the same time, Spinoza sees the supreme expression of the state in the person of the Ruler. According to Spinoza, citizens have to obey the laws, although they may not consider them to be correct. It is only the Ruler, who is entitled to change the laws, or else the state will be wrecked. In essence, Spinoza advocates enlightened monarchy, provided there are reliable mechanisms preventing it from degenerating into tyranny.

In 1672, Spinoza’s patron, head of the Dutch Republic, Johan de Witt was killed by an angry mob. The philosopher deeply deplored the death of a man, from whom he had painted the image of the ideal ruler. Besides, the allowance awarded to him was cancelled, the official press mounted attacks against him, and his “Theological-Political Treatise” was included in the list of banned books.

As for the rest, Spinoza’s unhurried daily routines virtually did not change. He continued working on his “Ethics” and wrote a number of miner pieces. His friends and like-minded people rendered him financial support. Besides, he kept on grinding optical lenses for eyeglasses, microscopes and telescopes, which were much in demand and noted for high quality. The latter, in particular, was estimated at its true worth by an eminent mechanician and astronomer, C. Huygens.

In 1673, Spinoza received an invitation to teach philosophy at the University of Heidelberg in Germany. However, he politely declined the invitation out of fear of losing the above-mentioned “freedom of philosophizing”.

In 1676, Spinoza met another eminent philosopher, G. W. Leibniz. Although they failed to make friends with each other, Leibniz took up Spinoza’s idea of Substance. In doing so, he decided to emphasize the moment of distinction in this Arche and put forward the idea of the multiplicity of Substances. For all that, he did not add to Spinoza’s teaching anything crucially new: he did not yet know that “quantity is a determinateness which is indifferent to being”.    

Spinoza passed away on February 21st, 1677, at the age of 44, from ancestral tuberculosis, aggravated by inhaling glass dust while grinding lenses and insufficient diet (he would spend the bulk of his money on books). He was buried in a church cemetery in the centre of Hague.

Spinoza’s teaching had a great impact on subsequent philosophical thought, as well as on the entire European culture. The young Goethe would find consolation in Spinoza’s reflections. Albert Einstein openly declared his faith in “Spinoza’s God”. Verily, Nature for a scientist is the only God.

Yet, Spinoza’s philosophy had larger-scale consequences. Freethinking, preached by Spinoza, strictly speaking, referred only to conventional religious beliefs, but not to “Substance”. The faceless Substance proved to be a no less redoubtable God than the anthropomorphous God of Christianity.

Spinoza posits Nature as some oneness Which is only determined as the Cause of Itself and in Which only discernible are the “Generating Nature” and the “Generated Nature”, respectively. As to Nature’s Mind and Nature’s Body, They are only outlined in Spinoza’s teaching, while Nature’s Soul, as Such, is not yet isolated into an individual “Attribute”.

God, having become aware of Himself as “Nature”, will, nevertheless, be yearning for incarnation. On the other end, deification of Nature shows in the deification of secular power: Its kingdom is exactly “of this world”. At that historical stage, these processes resulted in turning of the state, as Hobbes put it, into a “single person”. All this showed as a parade of absolute monarchies, which put an end to Roman Catholic popes’ claims to secular power in Europe. Further development meant further differentiation of the triune divine Nature, entailing more clear-cut isolation and elaboration of Its Parts.

By then, Christianity had almost completely degenerated into primitive heathenism, directed by dexterous and grasping priests. At attempt of Protestantism to revive Christianity as a religion of the true God enjoyed but temporary success. The Renaissance epoch heralded that the history of mankind was having its second go, and Spinoza’s teaching of Substance afforded the needed philosophical evidence thereto. It resolutely finalized the history of “Christian civilization” and simultaneously became the starting point of a new cycle in the European (World) history.

Human truly is a stage in the development of the Divine Person, Nature being only Human’s Projection. Spinoza separates Human from His Projection and posits It as existing by Itself. Consequently, he believes the Cause of Nature to lie not in Human, but in Nature Itself (Natura Naturans), thereby provoking the question of Its Arche. On the other hand, Human immediately encounters nothing, except Nature. Therefore, Spinozism, i. e. deification of Nature will always accompany Human; It is going to be His eternal Truth and eternal temptation.

The above ambiguity of Nature was once rather successfully expressed by the poet Fyodor Tyutchev:

  • Nature’s a Sphinx. And her ordeal
    Is all the more destructive to mankind
    Because, perhaps, she has no riddle.
    Nor did she ever have one.

Людовик 14-й: вочеловечение Природы

Если «Природа есть Бог», то важнейшим следствием такого положения вещей будет обожествление светской власти вообще и светского Правителя, в частности. В Европе Нового Времени переход от обожествления Природы к Ея вочеловечению выразился в появлении т. н. «абсолютных монархий». Французский король Людовик 14-й явился «классическим» представителем указанной формы государственного правления со всеми ея достоинствами и недостатками. Его сравнивали с Солнцем. Сам же он чувствовал себя всецело единым с вверенной ему страной. И он делал всё от него зависящее, чтобы, Франция была богаче, краше и больше. И, конечно же, парад «абсолютных монархий» в Европе положил конец любым притязаниям римских пап на светскую власть.

Людовик 14-й де Бурбон родился 5 сентября 1638 года недалеко от Парижа, в загородной резиденции французских королей. Его отец – Людовик 13-й «Справедливый» – был сыном Генриха 4-го – предводителя гугенотов и основателя династии Бурбонов, который, чтобы завладеть французской короной, принял католичество, в связи с чем произнёс свою знаменитую фразу «Париж стоит обедни». Людовик 13-й любил музыку, прекрасно играл на клавесине и пел партию баса в светских и духовных песнопениях, которые часто сам и сочинял. С детских лет он обучался балету и участвовал в сценических представлениях, которые часто сам и ставил. Мать Людовика 14-го – Анна «Австрийская» – была дочерью короля Испании Филиппа 3-го и Маргариты Австрийской. Отношения Людовика 13-го с его супругой во многом были лишь «исполнением долга», и он предпочитал проводить время в кругу друзей. Матерью Людовика 13-го была Мария Медичи. Таким образом, в жилах Людовика 14-го текла кровь практических всех основных западно-европейских этносов.

Louis-childЛюдовик 14-й формально начал царствовать в 1643 году, когда ему не было и 5-ти лет, сразу же после смерти своего отца, убитого католическим фанатиком. Регентшей при нём стала его мать. Однако фактическое руководство страной в то время осуществлял кардинал Джулио Мазарини, который был главным государственным министром, и который сменил на этой должности кардинала Ришелье. Мазарини был крестным отцом юного монарха, и на него были возложены обязанности по его воспитанию и обучению. Он вполне справился с этой задачей и, можно сказать, заменил мальчику ушедшего отца. Среди предметов, преподаваемых Людовику, были: языки (французский, испанский, итальянский и латынь), математика, рисование, история, красноречие, и музыка (игра на лютне, гитаре и клавесине). Тем не менее, способности его к восприятию знаний значительно превышали тот объём, который ему пытались передать: впоследствии Людовик сетовал на недостаточность знаний, полученных в детстве, и практически всю жизнь занимался самообразованием.

Немало внимания уделялось и физическому развитию монарха: гимнастика, фехтование, верховая езда, охотничьи навыки. С 12-летнего возраста Людовик участвовал в балетных представлениях, где он представал в различных ролях, и где он окончательно «нашёл себя» в образе Восходящего Солнца. Людовику с детства внушалось чувство королевского достоинства, в то же время, ему дозволялось играть с простолюдинами: монарх должен быть доступным для подданных. Быт юного короля был более чем скромен: ему полагалось всего 2 комплекта одежды в год, так что ходить в заплатах для него не считалось зазорным. За непослушание его иногда даже секли розгами. Время от времени ему приходилось появляться в Парижском парламенте, где он произносил положенные по такому случаю слова.

Людовик в детстве отличался рассудительностью и почти никогда не смеялся. Но натура его была любящая и незлобивая. Он едва помнил своего отца, но до конца жизни питал к нему самые нежные чувства. Мать свою он лишь на людях называл madam, но наедине – только maman. Он легко привязывался к людям – к своему камердинеру, духовнику, да и к простым слугам. Несмотря на сложные отношения с Мазарини, который часто был вынужден прибегать к строгости в отношении своего подопечного «в воспитательных целях», Людовик, в конечном счёте, признавал его своим лучшим другом. Т. е. для него главным было человеческое расположение, а не социальные условности. Но он был король, и он научился ставить соображения долга выше своих привязанностей и симпатий.

louis-adol

В 1648 году, когда монарху едва минуло 10 лет, в стране разразилась смута, что явилось естественным следствием ослабления центральной власти. Указанная смута стала известна в европейской истории Нового времени как «Фронда», и её можно также считать последней вольницей в преддверии торжества абсолютизма. Фрондёры представляли собой весьма разношёрстную компанию: 3-е сословие требовало снизить налоги, в то время как знать требовала возвращения отнятых у нея привилегий. На этой почве вспыхивали крестьянские волнения. Возникала опасность вторжения извне, прежде всего, со стороны Испании. Смутьяны не выдвигали никаких конкретных требований по управлению страной. В основном, их не устраивало то, что власть в стране узурпировал «какой-то итальянец». Фронда стала настоящей «школой жизни» для Людовика-отрока. Он изведал и предательство близких, и лицемерие врагов. Он ощутил хрупкость и королевской власти, и человеческой жизни вообще. Он научился скрывать свои истинные чувства, не говорить лишних слов, и притворяться, когда это было необходимо.

Фронда утихла в 1652 году, во многом благодаря умелым действиям того же Мазарини. К тому времени Людовик достиг юношеского возраста, и Мазарини стал активно приобщать его к государственным делам. Людовик присутствует при докладах высших чиновников, а также на заседаниях Государственного Совета и, в конечном счёте, председательствует на них. Именно тогда, согласно легенде, на одном из заседаний Парижского парламента Людовик, в порыве юношеского максимализма и пытаясь выдать желаемое за действительное, произносит свою знаменитую фразу: «Государство – это я» (по другим сведениям, это произошло позже, когда указанное заявление уже было констатацией факта). В 1660 году Людовик женится на дочери испанского короля Марии-Терезии, что, опять же, было частью плана Мазарини по обеспечению мира с Испанией.

В ожидании трона Людовик успел и повоевать. В 1655 году, когда ему едва минуло 17 лет, он участвовал в Англо-франко-испанской войне во Фландрии, где он не раз рисковал собой и проявил себя храбрым воином.

Впоследствии, уже будучи на вершине власти, Людовик также не чурался сурового солдатского быта: он лично участвовал в военных походах, разделяя со своими подданными тяготы и лишения походной жизни, и восхищая их своим бесстрашием и хладнокровием.

Louis-xivВ 1661 году Мазарини умирает. Людовик незамедлительно собирает чрезвычайное заседание Госсовета и объявляет на нём, что отныне он не будет назначать первого министра, и будет править единолично. Это заявление хотя и вызвало некоторый ропот, но, в общем, было воспринято с пониманием: по крайней мере, вопрос о власти был решён законно и однозначно, так что никаких формальных оснований для «фрондёрства» не оставалось. Новый король был хорош собой, владел навыками государственного управления. Он сохранял истинно королевское достоинство и, в то же время, был доступен для подданных.

А чтобы не возникало никаких сомнений в том, кто в доме хозяин, нужна была какая-нибудь «показательная порка». И здесь королевский выбор пал на могущественного и вороватого главу Парижского парламента и министра финансов Н. Фуке, который к тому же претендовал на пост первого министра. Он был арестован, его долго судили и приговорили к «вечному изгнанию». Но и здесь король не преминул показать свою власть и настоял на замене изгнания тюремным заключением.

Людовик поставил на руководящие должности проверенных людей, некогда рекомендованных ему Мазарини, и за работой которых он наблюдал уже в течение ряда лет. И здесь всё равно не обошлось без «первого министра», хотя номинально такая должность была упразднена. Фактическим первым министром при Людовике стал министр финансов Ж.-Б. Кольбер. Это был исключительно удачный выбор, и успехами своего правления Людовик он во многом обязан последнему.

Выбор Солнца в качестве высшего Ориентира роднило Людовика с египетскими фараонами. Но не только это. Подобно последним, которые строили себе пирамиды, Людовик сразу же приступил к строительству собственного памятника, соответствовавшего веяниям времени, – своей новой резиденции в местечке Версаль, что недалеко от Парижа. Резиденция эта имела вид величественного  дворцово-паркового ансамбля, и строительство её так не было завершено при жизни Людовика.

День короля был расписан по минутам и, конечно же, никаких выходных. Сам Людовик считал, что у него есть склонность к лени, и он всячески пытался доказать себе, что это не так. «Царствовать – значит трудиться, – говорил он, – в противном случае это оборачивается неблагодарностью перед Богом и тиранией перед людьми». Кстати, Солнце, которое он избрал своим символом, – это для него был, прежде всего, неустанный труженик, успевающий за сутки одарить своим теплом и светом весь земной шар.

Что значит «труд» для короля? Это значит защищать свободу и собственность живущих в государстве людей, соблюдать справедливость и вершить суд. Однако «свобода» и «собственность», в строгом смысле, присущи лишь королю. Так что «труд короля» может быть оценен лишь самим королём, и в задачу подданных входит лишь безоговорочное одобрение и безукоризненное исполнение всего того, что он «наработал». Юношеская шутка Людовика о том, что «государство – это он», оказалась сущей правдой: уже никто не говорит о «благе государства»: все только говорят о «благе короля». Мысли же и действия Короля направляются «Самим Богом» (имеется в виду, что они сообразуются с требованиями здравого смысла и природной необходимостью). В общем, Король – это наместник Бога на земле и единственный посредник между Ним и людьми.

Соответственно, отпадала необходимость в сословно-представительных органах власти. Городские парламенты теряли своё политическое значение. Генеральные Штаты не собирались с 1614 года. Высшим органом государственной власти фактически стал королевский двор, и наибольшим влиянием обладали те люди, которые занимали придворные должности, причём их социальное происхождение не имело решающего значения. Все важнейшие вопросы решались на «королевском совете», члены которого избирались самим королём. Власть на местах осуществляли полпреды Короля – «интенданты» (министры) провинций. Все вопросы оперативного руководства решались различными «советами» и «комиссиями», создаваемыми на различных уровнях, которые пронизывали страну сверху донизу. Идеал государственного устройства, к которому стремился Людовик, был ранее выражен французским правоведом и поэтом Г. Кокилем: «Король – это голова, а три сословия – члены; и все вместе они образуют политическое и мистическое тело, связь и единство которого нераздельно и неразлучно». И это был не просто «художественный образ»: французским подданным было запрещено под страхом смерти выезжать из страны, тем более наниматься там на работу. В соответствующем «законе» говорилось: «Связи рождения, соединяющие природных подданных со своим государем и отечеством, суть самые тесные и наиболее неразрывные из всех, существующих в гражданском обществе».

При Людовике 14-м во Франции утверждается полномасштабный культ личности Короля, что предполагало поклонение Ему, восхваление Его, равно как и принесение Ему жертв. Каждый шаг Короля – от утреннего пробуждения до отхода ко сну – считался священнодействием и сопровождался определённым ритуалом. Поддерживать этот культ был призван сонм придворных, которых отбирал сам Король по Своему усмотрению. Находиться при дворе считалось высочайшей честью, и придворные обладали большей властью, чем многие знатные вельможи или министры. Тем не менее, согласно европейской традиции, Король был доступен для всех подданных: пришедших к Нему на аудиенцию даже не обыскивали, и всех он выслушивал любезно и терпеливо. Кроме того, Его можно было встретить в дворцовом парке Версаля, который был открыт для опрятно одетой и благонравной публики. Тем не менее, выказавших непочтительность к Королю могли отправить в дом для умалишённых или же приговорить к урезанию языка. Подобные меры, равно как и заключение в тюрьму на основании одного лишь письменного распоряжения Короля (lettre de cachet), почти никого не удивляли и, как правило, даже не вызывали жалоб со стороны наказанных.

Но наместником какого Бога был Король? В любом случае, не Того, Какого был Папа римский. Достижение полной независимости от Католической церкви и утверждение всемогущества светской власти было сокровенной целью правления Людовика 14-го. Здесь он не делал резких движений, не призывал «раздавить гадину», и не стремился создать национальную церковь. Напротив, он исправно соблюдал обряды католической церкви, требовал того же от других и приравнивал поругание церковных святынь к оскорблению величества. И всё же Церковь для него была не более, чем составной частью монархического государственного устройства, призванной укреплять последнее. И он не упускал случая, чтобы поставить Церковь на службу Государству. В частности, будучи вочеловечением Бога-Природы, Людовик не понимал, зачем нужны монахи, и стремился закрыть все монастыри. Однако ему удалось лишь усложнить процедуру пострижения и монахи и закрыть некоторые монастыри «по причине задолженности». Ссылаясь на «божественную природу королевской власти», он последовательно добивался права назначать и увольнять настоятелей монастырей и епископов, однако его стремление постоянно наталкивалось на «божественную власть» Папы Римского. Тем не менее, он смог добиться ужесточения требований, предъявляемых к церковным иерархам. В частности, он обязал епископов сообщать ему о настроениях и чаяниях своих прихожан, ибо монарх должен быть осведомлён обо всём, что происходит в его стране (здесь он предвосхитил ту роль, которую впоследствии отводила церкви НКВД в сталинской России).

Всю свою жизнь Людовик боролся за единство французской Католической Церкви, раздираемой внутренними противоречиями (иезуитство, галликанство, янсенизм), видя в этом единстве залог прочности своей собственной власти. К протестантизму Людовик относился резко отрицательно, справедливо усматривая в возрождении ценностей первоначального христианства угрозу светской власти. Он не подвергал гугенотов  физическим преследованиям, но всячески ограничивал их права и поощрял возвращение их в лоно католичества. К тому же, войны, которые Франция вела с католической Испанией в союзе с протестантскими государствами, не позволяли Людовику перейти к открытому насилию против гугенотов. Тем не менее, притеснение гугенотов за время его правления усилилось, и в 1685 году во Франции был отменён Нантский эдикт, защищавший права гугенотов. Что касается французской Католической (галликанской) церкви, то Людовику вполне удалось обеспечить контроль над ней в масштабах своей страны при сохранении номинального главенства Папы.

Но чем больше земель охватывает свет Солнца, тем лучше для всех. В 1667 году, после проведения реформ в вооружённых силах, соответствующей дипломатической подготовки, а также таможенных мер, Людовик  начал внешнюю экспансию. Прежде всего, он попытался захватить Бельгию – часть Нидерландов, остававшуюся под испанским владычеством. Однако это ему удалось лишь отчасти: Нидерланды, в которых к тому времени уже свершилась буржуазная революция, заключили союз с Англией и Швецией и остановили французов. В 1672 году, Людовик, переманив на свою сторону Англию и Швецию, предпринял атаку на Амстердам. Однако мужественные и умелые защитники города вскрыли плотины, пустили в ход свой флот и отбили атаку французов. Тем не менее, Франции удалось захватить ещё один кусочек Бельгии. Затем взоры Людовика обратились на Восток, и в 1684 году он завладел приграничными территориями Священной Римской империи германской нации, включая вольный город Страсбург. Но как бы хотелось Королю-Солнце осветить и обогреть своими лучами всю Европу!

В 1682 году Людовик вместе со своим двором переезжает в Версаль. Абсолютная монархия предстаёт перед изумлённым миром во всём своём блеске. Франция становится «выставкой достижений» европейской культуры. По каждому направлению наук и искусств создаются академии. Учёные и художники, щедро одариваемые Королём, делают свои открытия и создают свои шедевры во славу своего Благодетеля. Это было время, когда лучшие свои произведения создавали драматурги Мольер, Расин и Корнель, поэты Буало и Лафонтен, а также придворный композитор Люлли.

Но, согласно всё той же «природной необходимости», Солнце, достигнув Своего зенита, начинает клониться закату, причём со всё возрастающей скоростью. Как всякий человек, находящийся долго у власти, Людовик начинает терять чувство реальности. Окружённый сонмом льстецов, он всё более был склонен выдавать желаемое за действительное. Между тем, содержание двора, покровительство науками и искусствам, но, более всего, почти непрерывное ведение захватнических войн требовало значительных денежных средств, что ложилось всё возраставшим бременем на 3-е сословие. Так что внешний блеск правления Людовика 14-го имел своей оборотной стороной фактический грабёж непосредственных производителей материальных благ.

Людовик скончался 1 сентября 1715 года в возрасте 77 лет, из которых 72 года он провёл на королевском престоле. До конца своих дней он считал себя наместником Бога на земле, и, в определённом смысле, он таковым и являлся. Однако выпавшая на его долю роль «абсолютного монарха» не смогла полностью подавить теплившегося в нём чисто человеческого начала: он всё более осознавал «излишества» своего правления, и его мучило чувство вины за бесправие и нищету, в которые он вверг большинство народа. В то же время, Людовик не признавал никакой иной формы государственного правления, кроме монархической. К концу жизни он, скорее, он склонялся к некоей более «социально-ориентированной» монархии с элементами местного «самоуправления». Чувствуя приближение смерти, он собрал своих придворных и попросил у них прощения за то, что «подавал им дурные примеры». Обращаясь к своему 5-летнему наследному правнуку, он призвал его облегчить жизнь его подданных. Но все эти горькие сожаления и благие пожелания могли лишь отсрочить, но не отменить исторический приговор, уже вынесенный монархической власти. До французской буржуазной революции оставалось 74 года. С точки зрения Истины это означало, что на смену религии «Природы» шла религия «Разума».

Louis 14th: Nature’s Incarnate

If “Nature is God”, then the major consequence of such a state of affairs will be the deification of secular power, in general, and that of a secular Ruler, in particular. In the European Modern Era, the transition from the deification of Nature to Its incarnation manifested itself in the emergence of the so called “absolute monarchies”. The French king Louis 14th appeared as a “classical” representative of the said form of government with all its merits and demerits.

He would be compared to the sun. He himself felt one with the country entrusted to him and would do all in his power to make France richer, prettier, and larger. And what is most important, Europe’s parade of “absolute monarchies” put an end to any claims to power by the Popes of Rome.

Louis 14th de Bourbon was born on September 5th, 1638, near Paris, in the country residence of French kings. His father, Louis 13th, the “Just”, had been a son of Henry 4th, the leader of the Huguenots, who, in order to get hold of the French crown, converted to Catholicism, uttering the famous phrase: “Paris is well worth a mass”. Louis 13th was an ardent music lover: he perfectly played the harpsichord and would sing the bass line in secular and sacred choral music, which he would often compose himself. He had been taught ballet in early childhood and later would take part in ballet performances, which he would stage himself. Louis 14th’s mother, Anne “of Austria”, was a daughter of the king Philip 3d of Spain and Margaret of Austria. Louis 13th‘s relationship with his wife was rather the “discharge of a duty”, and he preferred to spend his time with his friends. Louis 13th‘s mother was Marie de’ Medici. So, the blood of virtually all basic West-European ethnoses was running through Louis 14th‘s veins.

Formally, Lous childLouis 14th began to reign in 1643, when he was under 5, immediately after his father was murdered by a Catholic fanatic. Then his mother became regent on behalf of him. However, the country was actually run by Cardinal G. Mazarin, who was the chief minister, and who had taken over the position from Cardinal Richelieu. Mazarin was the young monarch’s godfather, and he was charged with his upbringing and education. The cardinal managed it quite well, and, to some extent, became a replacement for the boy’s deceased father. Among the subjects taught to Louis were languages (French, Spanish, Italian, and Latin), mathematics, drawing, history, eloquence, and music (playing the lute, guitar, and harpsichords). Nevertheless, his capacity for knowledge was much higher than the scope supposed to be imparted to him; subsequently, Louis 14th would complain of the insufficiency of knowledge acquired during the years of his childhood, and he engaged in self-education throughout his life.

Much attention was paid to the monarch’s physical development, including gymnastics, fencing, riding, and hunting skills. When he turned 12, Louis would take part in ballet performances, where he would appear in various roles, and where he eventually found himself playing the part of the rising sun. Since childhood, he was instilled the feeling of royal dignity. At the same time, he was allowed to play with the commoners, implying that the monarch should be accessible for his subjects. The young king’s everyday life was more than modest: he was supposed to be given two sets of clothes a year, so wearing patches was not regarded as something to be ashamed of. He would sometimes be birched for disobedience. Besides, he had to turn up in the Parliament of Paris from time to time and utter prescribed words.

As a child, Louis was noted for reasonableness, and he rarely laughed. Still, he was loving and gentle by nature. He hardly remembered his father, but cherished most tender feelings toward him to the end of his life. He would call his mother “madam” only in public, while in private he would address her as “maman”. He would easily become attached to people, be it his valet, confessor, or even ordinary servants. Despite his complex relationship with Mazarin, who rather often had to resort to strictness toward his charge “for educational purposes”, Louis regarded him as his best friend, in the end. It was human sympathy, not social conditionalities, that was most important for him. Still, he was a king, so he learned to rank his duty higher than his sympathies and attachments.

In 1648, wLouis adolescenthen the monarch just turned 10, disturbances broke out in the country, which was a natural consequence of the central power’s weakening. The disturbances came to be known in modern European history as the “Fronde”, and it can also be regarded as the last outbreak of freedom in anticipation of the triumph of absolutism. The Fronde participants represented a rather mixed company: the 3d estate demanded lower taxes, while the nobility demanded the return of privileges they had earlier been stripped of, all this occurring amid peasant revolts. Besides, the danger of outside intervention arose (from Spain, in the first place). Still, the mutineers did not put forward any principal demands over how the country should be governed, but they were largely aroused by the fact that the state power was usurped by “some Italian”. The Fronde proved to be a real “school of hard knocks” for the adolescent Louis. He came to know both the treachery of friends and the hypocrisy of foes. He became aware of the royal power’s fragility as well as of that of human life. He learned not to say too much, to hide his true feelings, and to sham, if necessary.

The Fronde died down in 1652, thanks, in many respects, to adequate measures taken by the same Mazarin. Louis reached youthful age by then, so the chief minister started actively familiarizing him with state affairs. Together with Mazarin, Louis would listen to the reports made by highest-ranking officials; he would be present at the Council of State’s meetings, and eventually, would chair them. It may have been precisely at that time, when Louis, addressing one of the parliament of Paris’ meetings, in a burst of youth maximalism and trying to pass the desirable for reality, uttered his famous phrase: “The state is me” (according to other sources, this happened later on, when the above declaration was already a statement of fact). In 1660, Louis married the King of Spain’s daughter, Maria Theresa, which, again, was part of Mazarin’s plan on securing peace with Spain.

In waiting to be the actual king, Louis also managed to engage in military operations. In 1655, when he just turned 17, he took part in the Anglo-Franco-Spanish war in Flanders. There, he often risked his life and proved to be a brave soldier. Subsequently, when already at the peak of his power, Louis would not shy away from harsh conditions associated with military life: he would take part in various campaigns in person, sharing with his subjects the hardships of military service and enrapturing them by his intrepidity and coolness.

Mazarin died in 1661. Louis immediately convened the Council of State’s emergency meeting. There, he announced that from then on he would not appoint the first minister and would rule alone. The statement, although caused some murmur, but was generally welcomed. At least, the power problem was solved rightfully and unequivocally, so there remained no formal reasons for “frondism”. The new king was handsome and had the governing skills. In his manners he displayed the true royal dignity and, at the same time, he was duly accessible for his subjects.

To preveLouis-xivnt any doubt as to who’s boss, some “exemplary flagellation” was needed. Here, the king’s choice fell on the powerful and thievish head of the Parliament of Paris and finance minister N. Fouquet, who also had a claim on taking the position of chief minister. He was arrested, tried lingeringly and comprehensively, and sentenced to “eternal exile.” This is where Louis stepped in and successfully insisted on replacing the exile with imprisonment.

Louis gave managerial positions to the trusted people, earlier recommended to him by Mazarin and whose performance he had been following for a number of years. Here again, things could not be properly done without “chief minister”, although such a position was abolished. The new finance minister J.-B. Colbert became the actual chief minister under Louis. That was an exclusively good choice, and Louis would owe Colbert major accomplishments of his reign.

The choice of the sun as the guiding landmark brought Louis closer to Egyptian pharaohs. But not only that. Like pharaohs, who had built themselves pyramids, Louis immediately started building a monument to himself in conformity with the trends of his time – it was his new residence in Versailles, near Paris. The monarchial compound had the appearance of a majestic palace and park ensemble, and its construction was never completed during Louis’ lifetime.

Every minute of the king’s day was scheduled, holidays being out of the question. Louis thought he had a propensity for laziness, and he did his best to prove himself it was not so. “To reign is to labour, — he wrote, — otherwise this turns out to be ingratitude to God and tyranny to people”. By the way, the sun, which Louis chose as his emblem, was to him, first of all, a relentless toiler, who managed to endow with light and warmth the entire globe during the day.

What does it mean to labour for a king? It means to protect the freedom and property of those living in the kingdom, to observe justice and pass judgment. The point is, however, that “freedom” and “property,” strictly speaking, apply only to the king. So, the king’s labour can only be evaluated by the king himself, whereas his subjects are only supposed to unanimously accept whatever the product of his labour is. Louis’ youthful joke that “he was the state” turned out to be the real truth: nobody now speaks of the “good of the state,” but everyone speaks of the “good of the King”. The Latter’s thoughts and actions are believed to be guided by “God Himself” (viz., conformed to common sense and natural necessity). All in all, the King is God’s deputy on earth and the only Mediator between Him and the people.

Accordingly, the country’s legislative government bodies were no longer needed. City parliaments were losing their political weight. The Estates General had not been called since 1614. The royal court actually became the only supreme legislative body in the country, and those occupying positions in the court were politically most powerful. The royal court, in fact, became the country’s supreme governing body, so those occupying court positions were most powerful political figures, irrespective of their social background. The most important political and economic issues would be decided at the “royal council,” the members of which were selected by the King himself. At the local level, exercising authority were the King’s plenipotentiaries, or “intendants” (ministers) of provinces. Day-to-day problems would be solved by various “councils” and “commissions”, which were set up at various levels and permeated the country from top to bottom. The ideal form of governments, which Louis was striving to reach, had earlier been expressed by the French lawyer and poet G. Coquille: “The King is the head, while the 3 estates are the members, and together they constitute a political and mystical Body, the interconnection and unity of Which is inseparable and permanent”. That was not only a “word picture”: the French citizens were forbidden to leave the country under penalty of death, all the more, to seek employment abroad. The pertinent legislation read: “The ties of birth binding the natural citizens to their sovereign and fatherland are most close and most indissoluble of all those existing in civil society”.

Under Louis 14, a full-fledged cult of the King’s personality was formed in France, which implied worshipping Him, praising Him, as well as offering sacrifices to Him. The King’s every step, from morning awakening to going to bed, was regarded as religiously significant and would be formalized as a certain ceremony. The cult was maintained by the multitude of courtiers, whom the King would select on his own discretion. To live at the court was a supreme honour, and the courtiers were politically more powerful than many eminent nobles or government ministers. Still, according to the Western European tradition, the King was well accessible to all His subjects. Those coming to have an audience with Him would normally not be even searched, and everyone would be listened to patiently and in a courteous manner. Besides, the King could well be encountered in Versailles’ palace park, which was open for a neatly-dressed and well-behaved public. Nevertheless, those having shown disrespect to the King could be sent to a madhouse or sentenced to have their tongue cut off. Similar measures, as well as imprisonment on the only grounds of the King’s written order (lettre de cachet) would hardly surprise anyone and, as a rule, would not even cause complaints on the part of those punished.

But the deputy of what God was the King? Anyway, not of the One Whose the Pope of Rome was. Achieving complete independence from the Roman Catholic Church and the unconditional assertion of secular power was the innermost goal of Louis 14th’s reign. Here, he would avoid sudden movements: he did not urge anyone to “crush the infamy”, neither was he going to create the national church. On the contrary, he would diligently observe the rites and ceremonies of the Roman Catholic Church, demand that the others should do so, and equate sacrilege with an insult to a Sovereign. And yet, Church was to him nothing more than a component of the monarchical system of government, designed to strengthen the latter; so, he would never miss a chance to place the Church at the service of the State. In particular, since Louis was God the Nature’s Incarnate, he could not figure out what monks were for, and he tried every possible way to close down all the monasteries. However, he only managed to complicate the procedure for tonsure and close down a number of monasteries on the grounds of “indebtedness.” Citing the “diving nature of royal power”, he consistently pressed for the right to appoint and dismiss the abbots and bishops, but his endeavour would continuously dash against the “divine power” of the Roman Pontiff. Nevertheless, Louis succeeded in the toughening of qualification requirements for those seeking positions in the church hierarchy. In particular, he committed the bishops to report him on their parishioners’ sentiments and aspirations, for the Sovereign must be well-informed about everything that is going on in his country (here, he anticipated the part that Stalinist Russia’s NKVD would assign to the church).

Throughout his life, Louis fought for the unity of France’s Catholic Church, which was torn by internal conflicts (Jesuitism, Gallicanism, and Jansenism), regarding this unity as an essential condition of his own power’s durability. His attitude towards Protestantism was distinctly negative, and he rightfully perceived the revival of the original Christian values as a threat to secular power. He did not persecute the Huguenots physically, but would limit their rights in any possible way and encourage their return to Catholicism. Besides, the wars, which France waged against the Catholic Spain in alliance with Protestant countries prevented Louis from turning to outright violence against Huguenots. Nevertheless, the oppression of the Huguenots was on the rise during his rule, which culminated in 1685, when the Edict of Nantes, protecting the Huguenot rights, was abolished. As for the French Catholic (Gallican) Church, Louis managed to ensure effective control over it within his country’s borders, while retaining the nominal supremacy of the Pope.

But the more territory is embraced by the sunlight, the better for all. In 1667, after carrying out reforms of the French army, the respective diplomatic moves, and also customs measures, Louis began external expansion. To start with, he tried to seize Belgium, which was then part of the Netherlands remaining under Spanish rule. However, he did not quite manage it: the Netherlands, which had already gone through a bourgeois revolution by then, concluded an alliance with Britain and Sweden, so the French offensive was halted. In 1672, Louis, having enticed Britain and Sweden away, attacked Amsterdam. However, courageous and skillful defenders of the city opened the dams, brought their fleet into action and repelled the attack. Still, France managed to snatch up another little piece of Belgium. Then Louis turned his eyes eastward, and in 1684 he took hold of the border areas of the Holy Roman Empire of the German Nation, including the Free City of Strasbourg. But how the Sun King longed to illuminate and warm up the whole of Europe by His rays!

In 1682, Louis, together with his court, moved to Versailles. Absolute monarchy appeared before the amazed world in all its splendour. France became an “exhibition” of European cultural achievements. Academies would be set up for each type of sciences and arts. Scientists and artists, generously promoted by the King, would make their discoveries and create their masterpieces to the glory of their Patron. That was the time, when the best works were created by the playwrights Molière, Racine, and Cornell, the poets Boileau-Desprèaux and La Fontaine, and also the court composer Lully.

But, obeying the same “natural necessity”, the Sun, having reached Its zenith, begins declining, the lower the faster. Like any person, who has been in power for too long, Louis starts losing touch with reality. Surrounded by a crowd of flatterers, he was getting increasingly prone to wishful thinking. In the meantime, the maintenance of the court, patronage of sciences and arts, but most of all, the nearly uninterrupted waging of annexationist wars required considerable amounts of money, which became an exorbitant burden for the 3d estate. So, the outward glitter of the reign of Louis 14th had on its reverse side the virtual robbery of the immediate producers of material values.

Louis passed away on September 1st, 1715, at the age of 77, 72 of which he spent sitting on the throne. Until the end of his days, he felt himself to be God’s deputy on earth, whom, in a certain sense, he really was. However, the role of the “absolute monarch”, which fell to his lot, failed to completely replace a purely human constituent of his personality: he increasingly realized the “excesses” of his rule, and he would be tormented by the sense of guilt for the lawlessness and poverty, into which he had driven the majority of his subjects. At the same time, Louis did not recognize any other form of government, except monarchy. In his declining years, he was rather leaning to some more “socially-oriented” monarchy with the elements of local “self-governance“. Feeling his death was approaching, he gathered his courtiers and begged their pardon for having given them “bad examples”. Turning to his successor, his 5-year-old great-grandson, he called on him to alleviate the life of his subjects. However, all these bitter regrets and good wishes could only postpone, but not vacate the historical verdict, that had already been passed on monarchic power. France’s bourgeois revolution was just 72 years away. From the viewpoint of Truth, this meant that the religion of Nature was going to be replaced by the religion of Mind.

И. Кант: обнаружение Субъекта

Кант считается основоположником немецкой классической философии. В отличие от Спинозы, он усомнился в очевидности Природы и впервые в философии Нового Времени осознанно поставил вопрос о Субъекте.

Иммануил Кант родился в 1724 году в столице восточной провинции Прусского королевства – г. Кёнигсберге в небогатой и незнатной, но благочестивой семье ремесленника-седельщика. Предки его по отцовской линии были выходцами из Шотландии. При крещении будущему философу было дано имя «Эммануил», которое в переводе с древнееврейского означает «С нами Бог». Это имя впервые упоминается в ветхозаветной книге пророка Исайи, подразумевая грядущего Иисуса Христа. Впоследствии, когда Кант изучил древнееврейский язык, он поменял первую букву своего имени, очевидно, пытаясь приблизиться к оригиналу.

У семьи Кантов был добрый гений – приходской пастор. Он заметил выдающиеся способности мальчика и преподал ему первые уроки теологии и латыни. Не без участия своего первого учителя Кант-младший в возрасте 8-лет был принят в одну из лучших городских гимназий.

После блестящего окончания гимназии в 1740 году, в возрасте 16 лет, Кант поступает в Кёнигсбергский университет. В числе прочих предметов, он там усиленно изучает физику, где в то время господствовало учение И. Ньютона, и философию, находившееся тогда под влиянием учения Г. В. Лейбница.

В 1746 году умирает его отец. Кант прерывает учёбу в университете и в течение последующих 10 лет зарабатывает себе на хлеб и поддерживает семью частными уроками. Параллельно, однако, он занимается научной работой. Увлечённый открытием законов механики, а также новейшими открытиями в области астрономии, он ставит вопрос о происхождении Солнечной системы. Кант приходит к выводу, что Солнечная система произошла из первоначальной  «туманности» – гигантского скопления Вещества в разреженном состоянии.

Кант не склонен был распространять свою гипотезу на всю Вселенную. И всё же его гипотеза в какой-то степени возрождала взгляды древних натурфилософов, пытавшихся вывести Природу из некоей первоначальной Субстанции. В отличие от древних, задача Канта усложняется, поскольку древние представляли Субстанцию изначально живой и разумной. Появление планетной системы из первоначальной Туманности Кант попытался объяснить действием законов механики.

Но здесь сразу же возникают следующие вопросы: Откуда берётся «Вещество», т. е. лишённая жизни и разума чистая Телесность? Почему это Вещество оказывается изначально «разреженным»? Кто сообщает Ему законы механики? Почему действие этих законов приводит именно к возникновению планетной системы, а не к чему-то ещё? И почему это вообще к чему-то приводит, и почему Туманность не остаётся Туманностью? Затем возникают непреодолимые трудности при объяснении возникновения жизни и разумности. Правда, Кант, пытаясь объяснить движение, был склонен приписывать Веществу некую присущую Ему «жизненную силу», т. е. допускал некоторое присутствие в Нём Души. Однако такого допущения было недостаточно для решения поставленных им вопросов.

В 1755 году, в возрасте 31 года, Кант защищает диссертацию и в течение последующих 40 лет преподаёт в Кёнигсбергском университете. Интересно, что во время его преподавания Восточная Пруссия, включая Кёнигсберг, на некоторое время была захвачена Россией. Для Канта, впрочем, указанный захват проявился лишь в том, что свои важнейшие прошения он тогда направлял не на имя короля Пруссии, а на имя российской императрицы Елизаветы Петровны.

С Природой же оказалось не всё так просто. Время безудержного увлечения Природой прошло, настало время вспомнить о Субъекте. После многих лет неустанных научных изысканий Кантом овладело сомнение: действительно ли Природа – такая уж безусловная очевидность? Он возвращается к «сомнению» Декарта. Теперь он проводит этот принцип более последовательно и отбрасывает «уверенность» Спинозы в существовании Субстанции. Единственной достоверностью для него остаётся «Я», достоверность Познающего Субъекта. Признание истинного существования чего-либо, кроме Такового, он считает «догматизмом».

Итак, поистине существует лишь Познающий Субъект и его «чувственный опыт», который Он упорядочивает с помощью имеющихся у Него априорных форм чувственности и рассудка (как, например «пространство» и «время»). Так возникает «Природа». Иными словами, Природа возникает не потому, что Она существует «на самом деле», а потому что именно так, Познающий Субъект вообще может что-либо воспринять. Именно поэтому, в частности, Человек может усвоить любую науку, как бы сложна она ни была, если только её можно свести к механике. Иное Ему не дано.

Философ всё более укрепляется в убеждении, что очевидность Природы обманчива, и «на самом деле» Она не совсем такова (а, может быть, и вовсе не такова), Какой Она нам является. Может быть, Она вовсе не «Природа». Ибо, чтобы воспринять нечто как «Природу», как «Объект», надо иметь определённый способ восприятия. Иными словами, чтобы распознать Природу, надо быть Человеком; без Человека же Природа – неизвестно что: «Вещь-в-Себе». Таким образом, Природа перестаёт быть первичной Субстанцией, и Кант из натурфилософа и материалиста превращается в «трансцендентального идеалиста». «Критический» период в творчестве Канта принято отсчитывать с 1771 года, со времени написания им своего основного труда – «Критики чистого разума».

Выходя за пределы чувственно воспринимаемой Природы, разум человеческий, по мнению Канта, с неизбежностью впадает в противоречия, и высказывания о сверхчувственных предметах, могут считаться в равной степени как истинными, так и ложными. Так, в частности, происходит, когда Человек пытается исследовать такие животрепещущие «метафизические» вопросы, как «свобода воли», «бессмертие» и «существование Бога». Эти вопросы остаются вне пределов досягаемости для человеческого ума, или «чистого разума».

Кантовский «Познающий Субъект» всё же не остаётся всецело наедине с Природой, и Ему приходится взаимодействовать не только с «Вещью-в-Себе», но и с другими «Познающими Субъектами». Здесь уже действуют другия закономерности, в силу вступает «Практический Разум», который занимается не сферой «сущего», а сферой «должного».

«Сфера должного» для Канта не менее важна, чем «сфера сущего». Здесь также не обходится без «априорных форм», главная из которых – это «чувство долга» (известное также как «совесть»), которое отвращает Его от дурных поступков и побуждает Его совершать благие дела. Здесь же Кант формулирует основанный на этом врождённом чувстве нравственный закон, который, по сути, ничем не отличается от «золотого правила нравственности», проповедованного, в частности Иисусом Христом: «Поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы с тобой поступали другие». «Естественный эгоизм», который, как считает Кант, также присущ Человеку, умеряется осознанием того, что другие люди – такие же личности, такие же «познающие субъекты», как и Он Сам.

«Долг» для Канта был важнейшим регулятором межчеловеческих отношений, и эмоциональные отношения между людьми он считал патологией. Более того, он придавал долгу «экзистенциальное» значение, полагая, что Человек живёт не потому, что это доставляет ему удовольствие, но, скорее, из чувства долга.

Для Христа свобода воли, бессмертие души и существование Бога были вещами очевидными, так что «нравственный закон» вытекал из них естественным образом. Для Канта же очевидным был лишь «нравственный закон», и именно наличие у Человека нравственно закона указывало на необходимость существования вышеуказанных «метафизических» вещей. Они должны существовать, поскольку существует «нравственный закон», они необходимы для его активации. Иначе невозможно объяснить, почему Человек должен быть «хорошим», почему он должен избегать дурных поступков и совершать благие дела. В конце концов, Разум человеческий охватывает не всю Действительность, и, если эти вещи недоступны Разуму, то это не значит, что их вовсе не существует. Надо в них верить.

И всё же вера, к которой призывал Кант, во многом отличалась от общепринятых представлений о религии. Между тем, в связи с революцией во Франции, в Прусском королевстве усилилась цензура. В результате Канту не удалось опубликовать свою работу «Религия в пределах только разума» в одном из журналов. Тогда он опубликовал её обход цензуры. Последствия не заставили себя ждать. В 1794 году Кант получает письмо от короля Пруссии Вильгельма-Фридриха 2-го, в котором монарх обвинял философа в том, что он злоупотребляет своей философией для искажения и принижения некоторых основных положений Священного писания и христианской веры, а также дурно влияет на молодёжь. Король повелевал Канту воздержаться от публикации своих сочинений и не читать лекций, касающихся вопросов религии. В ответном письме Кант вежливо отверг обвинения короля и подтвердил, что религия разума остаётся для него высшим условием всякой истинной религии, а божественным судьёй для него является Совесть. Впрочем, Кант не стал нарушать этикет: он заверил монарха в своих верноподданнических чувствах и обещал повиноваться. Очередное «осуждение Сократа» ограничилось вышеуказанным обменом письмами и обошлось без жертв.

Интересно, что Вильгельм-Фридрих 2-й был племянником и преемником просвещённого монарха Фридриха Великого – философа и музыканта, который встречался с И. С. Бахом, у которого служил К. Ф. Э. Бах, и у которого одно время гостил Вольтер. Вильгельм-Фридрих 2-й не обладал такими выдающимися способностями, как его дядя, но был, наверное, неплохим человеком: он играл на виолончели и много делал для развития искусств в королевстве. Принимать «реакционные» меры его вынуждали обстоятельства, а также закоснелая бюрократия, которой даже он был не в силах противостоять. Есть основания предполагать, что пресловутое письмо Канту было инспирировано тогдашним министром образования Пруссии.

В том же, 1794 году, в жизни Канта произошло и более приятное событие – он избирается членом Императорской Российской академии.

В 1795 году выходит его последняя работа «К вечному миру», которая стала его откликом на заключение Базельского мирного договора между Пруссией и Францией (несмотря на этот договор, неприязнь между двумя странами сохранялась).  Кант выступает за создание федерации европейских государств и отказ от насильственного разрешения конфликтов. С точки зрения политической, такое объединение станет возможным, если в европейских странах установится республиканское правление (монархия также допускалась, но только конституционная). С военной же точки зрения, учитывая совершенствование вооружения, такое объединение становится не только  возможным, но необходимым в целях самосохранения. «Прогрессивная общественность» встретила работу Канта с восторгом. Французские газеты писали, что Кант совершил в Германии духовную революцию наподобие той, что сокрушила старый режим во Франции. Философа даже приглашают в революционную Францию для участия в написании новой конституции. Заявляя о своём скептицизме в отношении «метафизических» вопросов, Кант, по сути, поддержал победившую «религию Разума».

Но Канту к тому времени было уже за 70. Он с детства отличался слабым здоровьем. Лишь подчинив свою жизнь жёсткому распорядку, ему удалось сохранять высокую работоспособность и дожить до 79-ти лет. Умер он всё в том же в Кёнигсберге 12 февраля 1804 года.

«Критическая» философия Канта подтвердила наличие единственной достоверности – это Субъект, преобразующий данные Своего чувственного опыта в «Природу». Это была честная констатация того положения, в котором находится Человек. К сожалению, Кант не склонен был рассматривать Человека в динамике, и не пытался взглянуть на Него как на ступень некоего более широкого развития. Он не ставил вопрос о том, Кем был Человек до того, как Он стал Таковым, и Кем Он станет после того, как Он побывал Человеком, и он не пытался представить познание как способ развития Человека. И всё же поиски Истинно Сущего даже в этих чётко очерченных в рамках «Человеко-Природы» на этом отнюдь не закончились. Человек всё равно будет стремиться что-нибудь обожествить, и Бог будет использовать каждый удобный случай, чтобы вочеловечиться.