Путевые заметки

Путешествовал я не так много. Но домоседом я также не был и старался использовать всякую возможность, чтобы «сменить обстановку». Из-за «железного занавеса» мои путешествия поначалу ограничивались пределами Советского Союза. Конечно, страна наша – большая, и здесь есть, что посмотреть. И всё же мне было тесно в этих бескрайних просторах, и я не успокоился, пока «железный занавес» не пал, и мир не открылся передо мной во всём его природном и людском многообразии.

Моя первая относительно дальняя поездка была в город Ярославль. Она состоялась, когда я был ещё в младенческом возрасте, и подробностей я не помню. Но она так сильно запала мне в душу, что я долгое время был уверен, что я родился в Ярославле, и моей матери стоило многих усилий, чтобы разубедить меня в этом (по официальным данным, я родился в Москве).

Крым

Уже в почти сознательном возрасте (тогда мне было 11 лет) мы с матерью совершили поездку в Крым. Когда мы устроились в купе, мать сказала мне: «Началось твоё первое путешествие». Поезд плавно тронулся, и некоторое время казалось, что тронулся не он, а соседний поезд. Но вот вокзал остался позади, и наш поезд, набрав скорость, уже мчался, отстукивая колёсами свой характерный ритм. Я жадно впитывал впечатления и, почти не отрываясь, смотрел в окно. Я видел, как русские избы сменяются украинскими мазанками, леса – степями. Утром следующего дня мы прибыли в город Севастополь.

Говорят, что Севастополь в то время был закрытым городом, поскольку там базировался Черноморский флот СССР. Возможно. Но внешне это никак не проявлялось, и он запомнился мне просто как спокойный, уютный и чистый городок.

В Севастополе мы перекусили у ϊдальнi (Крым уже тогда принадлежал Украине) и сели в ведомственный автобус-челнок, который повёз нас на самый юг Крыма – в посёлок Меллас. Я порядком устал, и поел я совсем некстати, а тут ещё местность пошла гористая, и наш автобус начал выделывать всякие виражи… Едва мы миновали Байдарские ворота, моя мать воскликнула:  «Смотри, море!» Я взглянул туда, куда она показывала, но увидел лишь небо, по которому плыл пароход… И тут меня вырвало. К счастью, я успел высунуться в окно, так что, по крайней мере, салон автобуса и находившиеся там пассажиры не пострадали.

После перевала дорога стала немного прямее. Но вскоре мы свернули на узенькую шоссейку, круто спускавшуюся к морю. Дорога эта состояла из зигзагов: автобус то резко разгонялся, то круто поворачивал. Тогда же я заметил т. н. «уловители» – тупики, являющиеся продолжением прямых отрезков дороги  – на случай, если откажут тормоза. Но до моря мы в тот день так и не доехали – нас высадили у посёлка обслуживающего персонала санатория «Меллас» ХОЗУ ЦК КПСС, который, в отличие от самого санатория, находился достаточно высоко над уровнем моря. Нас встретили гостеприимные хозяева, которые были всего-навсего дальними родственниками уборщицы, работавшей в системе Военно-морского флота СССР, где врачом работала и моя мать. Нас ждал роскошный ужин, после которого нас уложили спать.

В ту ночь я спал плохо. Как только я закрывал глаза, передо мной вновь начинали мелькать картины, виденные мной из окна поезда. Лишь к утру этот навязчивый поток унялся, и я забылся беззаботным, сладким сном.

Посёлок, в который мы прибыли, представлял собой два двухэтажных многоквартирных дома, расположенных на широком уступе сбегавших к морю Крымских гор. В своей высшей точке горы образовывали сплошную стену, в которой различалась немного жутковатая гора Шайтан. На пологих участках местности росли высокие и раскидистые деревья, в том числе сосна Станкевича, а также крымский кедр. На крутых участках темнели заросли низкорослых дубов, перемежаемые прогалинами выжженной солнцем травы. К морю вела дорога, обсаженная кипарисами. Это было начало сентября, особой жары не было. Но всё же это был юг, и мы, уроженцы северных широт, в первый же день успели обгореть на солнце.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Там было тихо. Но это была какая-то насыщенная, звучащая тишина, отражаемая вздымающимися к небу горами. Основу этой тишины создавал отдалённый плеск моря, днём сочетаемый со стрёкотом цикад, а ночью – с переливами сверчков да шелестом крыльев летучих мышей. Ночное небо там усыпано яркими звёздами, которыя кажутся совсем близкими и тоже как будто излучают какой-то неведомый звук. Воздух там напоён запахом особенной, крымской хвои, который соединяется с запахом моря, создавая неповторимый аромат.

Вечера там были тёплые, и мы часто проводили их, сидя около нашего дома и ведя с соседями неторопливыя беседы. И всегда это были рассказы о чём-то хорошем: об интересных явлениях природы, о добрых людях, или о том, как кому-то в жизни повезло… Красота и соразмерность Природы этого места столь разительна, что люди, обретаясь в Ней, невольно стремятся подражать Ей – подобным образом музыкальная гармония воздействует на чуткую человеческую душу. Возможно, по этой причине жители нашего посёлка были люди светлые и незлобивые, и двери там никогда не запирались. Удивительные изменения произошли и с моей матерью. Ея привычная угрюмость куда-то исчезла. В ней пробудилась какое-то добродушие, она стала улыбаться и шутить. Иными словами, она стала, наверное, такой, какой некогда полюбил её мой отец. Между нами установилось редкостное взаимопонимание. Каждый день мы с ней спускались к морю, любуясь открывавшимися видами. При этом мы каждый раз пересекали живописную гору Дракон – дорога проходила как раз между зубцами Его хребта (ранее эта гора называлась «Ай-Юри», или «Святой Георгий»)..

«Дикий» пляж, на который мы ходили, был галечный. С правой стороны он ограничивался вдающейся в море горой Дракон, с левой стороны были разбросаны скалы причудливых очертаний, под которыми водились крабы. Народу на этом пляже бывало немного – какая-нибудь бабушка с ребёнком, да какой-нибудь пловец-охотник за рапанами. Вода была тёплая, за исключением тех случаев, когда преобладало «севастопольское течение». Галька же там так нагревалась на солнце, что ходить по ней босыми ногами было почти невыносимо. К концу нашего отпуска наши стопы стали мозолистыми, как у верблюдов. Иногда совсем близко к берегу подплывали дельфины, и мы наблюдали за их игрой.

Но мы не только ходили на пляж. Несколько раз мы выезжали на экскурсии по Южному берегу Крыма, посещая различные достопримечательности, в частности, домик А. П. Чехова в Ялте и дворец графа Воронцова в Алупке. Отдыхающие работники ЦК КПСС, с которыми мы ехали в автобусе, также оказались простыми, приветливыми людьми. В дороге иногда кто-то из них запевал какую-нибудь «народную» песню, типа:

  • А когда помрёшь ты, милый мой дедочек,
  • А когда помрёшь ты, сизый голубочек?

– и все подхватывали:

  • Во середу, бабка, во середу, Любка,
  • Во середу, ты, моя сизая голубка.

На потрёпанном «газике» мы также ездили в горы за кизилом, из которого мать потом варила варенье. Однажды соседи взяли меня на перепелиную охоту. Не забывал я и о своих учебных обязанностях: к моим услугам было пианино, стоявшее в санаторной столовой, на котором я «вымучивал» задание на лето, данное мне в музыкальной школе.

Всё в этом мире когда-нибудь кончается. А всё хорошее кончается особенно скоро. Вот и подошла к концу наша крымская сказка, и мы вернулись в мерзость повседневности. Но образ Природы как прекрасного и гармоничного Космоса крепко запечатлелся в моей душе, и никакие превратности жизни не смогли вытравить его. Художник пытается преобразовать предметы Природы в нечто совершенное. Каково же бывает Его удивление, когда Он обнаруживает, что искомое Совершенство уже существует, и для Его существования как будто не требуется никаких усилий. Впрочем, такое Совершенство открывается не всякому, но только Тому, Кто ищет Его.

Впоследствии, я ещё пару раз приезжал в Крым – тогда я «отдыхал» в пионерском лагере, расположенном на западном побережье, у мыса Лукулл, недалеко от того места, где некогда состоялось Альминское сражение. Но это был степной Крым, и к тому же казённая обстановка, так что того откровения, которое я ранее пережил в Мелласе, на этот раз не повторилось. Тем не менее, там было много поездок, в том числе, в Бахчисарай (где я увидел ханский дворец со знаменитым «фонтаном слёз»), Феодосию (где я посетил галерею И. К. Айвазовского), а также в Керчь (где я взбирался на гору Митридат).

Вновь приехать в Меллас мне удалось лишь в зрелом возрасте. Это были уже перестроечные годы, так сказать, «разгул демократии», и путёвки во многие места, ранее не доступные для простого народа, продавались всем желающим. Вот и я, воспользовавшись моментом, купил путёвку в бывший цековский санаторий «Меллас». С душевным трепетом я въезжал в знакомые пределы – уже не в качестве «дикаря», а полноправного отдыхающего. Но моё радостное предвкушение длилось недолго. В санатории не оказалось 1-местных номеров, а бассейн не работал (это был октябрь, что считалось «межсезоньем»). Когда я высказал свои претензии моему лечащему врачу, она простодушно возразила: «Вам не нравится? Уезжайте!»

Но это было не единственное разочарование, которое меня тогда постигло. Поднявшись в посёлок обслуживающего персонала, я уже не застал там того уединения, которое меня некогда так поразило. Всё это место было застроено 5-этажными коробками, за которыми громоздились гаражи. Теперь это был обычный посёлок городского типа, и название ему было «Санаторное». Неприятно удивлённый увиденным, я стал искать какого-нибудь местного старожила, кто мог бы мне рассказать о том, что там произошло за время моего отсутствия. Наконец, я разговорился с каким-то угрюмым стариком, и рассказ его был тоже невесёлый. Он поведал мне, что хозяева, у которых мы гостили, уехали к родственникам в Чехословакию. Судьба же других наших общих знакомых оказалась незавидной: кто-то спился, кого-то посадили, кого-то сбросили в пропасть…

Что же случилось с этим воплощённым Раем, с этим разоблачённым Космосом? Ведь Природа там всё так же прекрасна… Впрочем, не совсем так. Посёлок тот непомерно разросся – как вширь, так и ввысь. «Дикий» пляж теперь присвоен санаторием, и, вместо причудливых скал, там теперь асфальтированная дорога. В вышине, у подножия горы Шайтан, проложена скоростная трасса «Севастополь – Ялта». Кроме того, со стороны гор часто раздаются громкие взрывы – это добывают щебень. Кончено, все эти изменения – для удобства Человека. Но Природа ревнива к Своей красоте. И Она не прощает Человеку безрассудных посягательств.

Кастрополь2

Я покинул санаторий «Меллас» и устроился в частном секторе соседнего посёлка – Кастрополя. Весь день ушёл на обустройство. Вечером хозяйка спросила меня: «А ты видел скалу – Ихинению?» Я не сразу сообразил, о чём идёт речь, но, зная особенности народного говора, вскоре понял: «Ифигения»! Да, это, должно быть, то самое место, где развёртывалось действие знаменитой трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде»!

На следующий день я пошёл осматривать скалу, и она поразила меня своей необычной красотой. В ней была какая-то женственность и какая-то устремлённость. Я ещё раз убедился в том, что Природа южного берега Крыма настолько стремится к совершенству Сама по Себе, что от Художника требуется совсем немного усилий, чтобы довершить это стремление. Именно так, наверное, поступали древнегреческие колонизаторы, воздвигая здесь свои храмы и полагая в основу воспитания юношества единство гимнастики, математики и музыки.

Кастрополь

Как-то, бродя по окрестностям Кастрополя, я наткнулся на ещё одно чудо. Это был парк, разбитый вокруг старой усадьбы. Особенно меня поразили скульптуры, изображавшие обнажённых юношей. Конечно, подобный сюжет – вполне уместное дополнение средиземноморского пейзажа. Но это были не античные юноши, создававшие настроение гармонии и совершенства. Юноши, украшающие парк, повергают зрителя в состояние глубоких раздумий и безутешной печали. Самые названия этих скульптур – «Засыпающий», «Спящий», Пробуждающийся» – намекают на некую потусторонность. Как будто кто-то умер здесь. Я пытался навести справки, и одна из местных легенд действительно гласила, что умер сын хозяев этой усадьбы, и что эти скульптуры были поставлены здесь в память о нём. Но в дальнейшем такая версия событий не нашла подтверждения.

Говоря о Кастрополе, нельзя не упомянуть также о посещении его А. С. Пушкиным по пути из Гурзуфа в Бахчисарай, о чём свидетельствует установленный там памятный знак.

Новый СветМоя последняя поездка в Крым была в посёлок Новый Свет – я решил разведать места к востоку от Алушты, которая считается восточной границей ЮБК. Ехал я туда не через Севастополь, и не через Симферополь, а через Феодосию. Ощущение от этого места у меня сложилось смешанное. Горы там не такие высокие, как на ЮБК, но они также почти вплотную поступают к морю, образуя причудливые нагромождения, между которыми располагаются живописныя бухты. За горами начинается лиственный лес, который здесь вполне доступен, в то время как на ЮБК он недосягаем и скрыт за горной стеной. Что касается растений, то особенностью Нового Света является не кипарис, как на ЮБК, а древовидный можжевельник – это довольно высокие деревья, скорее напоминающие сосну, источающие смолистый запах.

Новый Свет также славится своим заводом шампанских вин. Конечно же, я не упустил случая изведать действие молодого новосветского шампанского. С каким удовольствие мы с друзьями вкушали эту игристую влагу, от которой почти не пьянеешь, устроив пикник в Разбоничьей бухте! Но, когда мы собрались уходить, оказалось, что наши ноги нас не слушаются, так что нам пришлось выбираться из этой бухты ползком. С новосветским шампанским связана легенда о том, откуда пошло это название – «Новый Свет». Раньше на месте посёлка располагалось имение князя Голицына, который и основал упомянутый завод. Говорят, что царь Николай 2-й посещал князя в его имении. Продегустировав выпускаемый им продукт, он произнёс: «Теперь я вижу всё в новом свете!»

Конечно, Новый Свет по-своему прекрасен. Но лучше Мелласа я всё же ничего не нашёл – причём того Мелласа, который исчез в водовороте времени, но который остался там, на дальнем берегу моего детства.

Народныя песни

villageВ студенческие годы я неоднократно принимал участие в фольклорных экспедициях, куда меня приглашали мои друзья из Московской консерватории. Костяк этих экспедиций составляли хрупкия девушки, так что использовали меня там в основном как «тягловую силу». С катушечным магнитофоном на ремне, перекинутом через плечо, я исходил значительные пространства в Рязанской, Владимирской и Горьковской (ныне Нижегородской) областях России.

Тогда я почувствовал разницу между городской и сельской жизнью, между городским и сельским населением нашей необъятной страны: это были 2 мира, между собой никак не сообщавшиеся. Прежде всего, меня поразили сельския дороги, вернее, их фактическое отсутствие. Вместо автобусов, перевозки (в том числе, пассажиров) в некоторых местах осуществляли самолёты-кукурузники. Из-за болотистой местности, многия дороги за лето не просыхали, и, чтобы попасть из одной деревни в другую, нам порой приходилось передвигаться по щиколотку в воде. Я видел своими глазами, как на одной из таких просёлочных дорог застрял колёсный трактор, а гусеничный трактор его вытаскивал. С одной стороны, отсутствие дорог было большим неудобством. С другой стороны, тем самым обеспечивалась «заповедность» этих мест, что способствовало сохранению остатков древней культуры. Там, где были проведены асфальтированныя дороги, люди пели лишь городские романсы и песни советских композиторов.

peasant womenОсновное население тамошних деревень составляют пожилыя женщины и просто старухи (мужчины погибли в войнах, репрессиях или просто спились). Избы, в которых они живут, с виду неказистые, но внутри, как правило, уютно и чисто.Народ там гостеприимный: тебя всегда накормят и предоставят ночлег (особенно, когда узнают, что ты «из самой Москвы»). Говор там особенный: в Рязанской области «якают», а «в» у них звучит, как украинское «у» (например, они говорят не «в лесу», а «у лясу»). Они также и «цокают» (например: «сяду я на лавоцку, выгляну в окошецко»). Вместо «ф» они произносят «х» (меня они «воспели» как: «соколик ты наш Ляксеюшка, свет-Яхимовиц»). Во Владимирской и Горьковской областях «окают», а в пограничных деревнях также и «якают», и «цокают». В вопросительных предложениях они делают повышающую интонацию и употребляют частицу «ти» (например: Машка-ти дома?).

Это действительно была другая Россия. Создавалось впечатление, что время там давно остановилось, что нет никакой советской власти, никакого коммунизма. Дети там бегают в нагрудных крестах. Каждая деревня имеет свою собственную стать – свои песни, свои обычаи. Даже «общие» песни исполняются в каждой деревне по-разному. Один раз мы набрели на деревню, где жили молокане, в другой раз, где жили староверы. Все они радушно нас принимали и охотно рассказывали об особенностях своего вероучения.

Но самое большое потрясение я испытал, когда я впервые услышал настоящую народную песню в подлинном исполнении. Это случилось на исходе дня, когда мы, наконец, добрались до деревни, значившейся 1-м пунктом в нашем маршруте. Мы увидели группу пожилых женщин с косами и граблями на плечах, по-видимому, возвращавшихся с полевых работ. Оне обступили нас и стали расспрашивать: кто мы и откуда. Узнав, что мы приехали за старинными песнями, оне были немного озадачены: кому это могло понабиться? Но раз мы проделали такой долгий путь, «значит это кому-нибудь нужно». В общем, оне согласились спеть для нас прямо на улице. Одна затянула песню, другия подхватили, и…  Ничего подобного я в своей жизни ранее не слышал. Как будто пространство и время разверзлись передо мной. Я перестал понимать, где я нахожусь, и какой век на дворе. Если бы каждый куплет не завершался мощным унисоном, всё это можно было бы воспринять как сплошную какофонию. Но старухи каждый раз старательно выпевали эту «какофонию», и для них она, по всей видимости, была столь же естественной, как для нас наши заветные «три аккорда». К тому же пели оне открытым, пронзительным голосом, без вибраций, отчего эти вопиющие диссонансы звучали ещё терпче. Создавалось ощущение чего-то первозданного, какой-то дикой, необузданной стихии.

Впоследствии мы делали многоканальные записи некоторых песен, когда каждая «песельница» имела свой микрофон. Оказалось, что каждая из них вела свой «мотих», который исполнялся на одной и той же высоте, а какие созвучия при этом образовывались «по вертикали», никого не волновало. Даже баховская полифония была вполне гармонична. Но здесь Бах явно «отдыхал». Вскоре мы «втянулись», и даже вернувшись после трудового дня в наш базовый лагерь, мы слушали на только Beatles или Мессу си минор, но мы также часто прокручивали новые записи наших «бабушек».

Мы продолжали ходить по деревням. Постепенно вырисовывалась картина крестьянской жизни – такой, какой она была  на протяжении веков (а, может быть, и тысячелетий). Песня сопровождала Человека от колыбели до могилы. Одне песни пелись по праздникам, другия – в будни. Были трудовыя песни, были «карагодныя», а были и «протяжныя» – которыя пелись на «вецарухах». Были также песни о каких-нибудь исторических или мифологических событиях. Конечно, апогеем крестьянской песни была свадьба. Это было многодневное массовое музыкально-театрализованное действо: свадьбу «играли», и а каждом ея этапе звучали определёныя песни. Похороны также не обходились без песни – она называлась «похоронный плач», который «вопился» на определённый текст и на определённый «мотих». Были и т. н. «духовные стихи» – песни на религиозный сюжет, часто сопряжённыя с размышлениями о смысле жизни:

  • На закат солнце закаталося,
  • Как душа с телом расставалася.
  • Ах ты тело моё, тело белое,
  • Ах и что же ты на свете делало?

Неудивительно, что у всех крестьян был музыкальный слух, причём это был абсолютный слух, и вопрос о музыкальном воспитании там был решён изначально. И вообще, жизнь крестьянина – это была гармоничная, ритмичная, размеренная, осмысленная жизнь, где «метафизические» вопросы «снимались» органичным сочетанием христианства и язычества. Недаром наши «народники», а затем Л. Н. Толстой и М. Хайдеггер так превозносили крестьянство: у него действительно было чему поучиться.

Но России не повезло. Вся ея многообразная культура, в том числе народная культура, была положена на алтарь Коммунизма. Несмотря на заклинания его жрецов о расцвете культуры под мудрым руководством коммунистической партии, таковая безвозвратно почила в Бозе. Ибо нельзя одной рукой поливать дерево, а другой подрубать ему корни, одной рукой расширять русло реки, а другой заглушать ея источник. Тем, кто нам пел, было от 60-ти до 90 лет, т. е. это были люди, воспитанные в до-революционной России. Ни межплеменныя междоусобицы, ни татаро-монгольское нашествие, ни зверства Ивана Грозного, ни годы великой смуты, ни реформы Петра, ни реформы Александра 2-го не смогли уничтожить то, что коммунистам удалось за считанные годы. «Музыку создаёт народ, а мы, композиторы, лишь аранжируем её», – говорил М. И. Глинка. Теперь музыку уже некому создавать. Стало быть, и аранжировать нечего.

PS. Пожалуй, это единственная подлинная народная песня, которую можно сейчас найти в Интернете:

http://www.youtube.com/watch?v=MYk0GGpHv4k

По республикам СССР 

Я не входил в элиту советского общества: у меня никогда не было ни дублёнки, ни пыжиковой шапки, я не был сыном высокопоставленных родителей, и жил я в общей квартире, и зарплата моя была 110 рублей в месяц. Моё общественное положение обусловило и географию моих поездок того времени: она ограничивалась пределами СССР. Я побывал на Украине, в Белоруссии (ныне Беларусь), в Латвии, Литве, Грузии, Азербайджане, Казахстане и Узбекистане. Что касается собственно России, то я ездил в Петрозаводск и Карелию, в Рязань и Рязанскую область, во Владимир и Владимирскую область, в Ленинград и Гатчину, в Вологду и Вологодскую область, в Ярославль и Ярославскую область, в Екатеринбург, а также в некоторые места на Кавказе. Хотелось бы рассказать об этих моих поездках более подробно.

Украина

Я уже рассказал о моих путешествиях по Крыму, который ранее принадлежал Украине. Кроме того, я ещё бывал в Одессе, где жила гимназическая подруга моей бабки со своими нисходящими. Не знаю, как сейчас, но тогда народ в этом городе жил специфический, и там никогда нельзя понять: то ли тебя хотят обласкать или облапошить, шутят ли они или говорят серьёзно. Наверное, что-то среднее. Скорее всего, одесситы несколько иначе смотрят на вещи, и их мировоззрение неотделимо от знаменитого одесского (чаще всего, мрачного) юмора. Сразу же вспоминается следующий анекдот. Приезжий спрашивает у одессита: «Где здесь море?» Одессит же отвечает: «Видите ли, у нас есть море евреев, море проституток, и Чёрное море. Таки-какое Вам нужно?».

Там особый говор, особая интонация, и, можно даже сказать, особый язык. Например, более нигде ты не услышишь такое выражение, как «делать бульвар» (т. е. гулять по бульвару туда и обратно). Когда вы едете в переполненном  трамвае, который проезжает между тюрьмой и кладбищем, вы можете услышать лаконический комментарий: «Здесь стоят, там сидят, а там лежат». И т. д. И  т. п.

OdessaПомню прекрасный оперный театр, Потёмкинскую лестницу, статую Дюка, а также знаменитый рынок «Привоз». Но не только центр вспоминается мне. Я помню окраины Одессы, где преобладали частные дома, утопающие в садах, и где были улицы с ласковыми названиями, как в известной песне Ю. Антонова:

  • Пройду по Абрикосовой сверну на Виноградную
    И на Тенистой улице я постою в тени
    Вишневые Грушевые
    Зеленые Прохладные
    Как будто в детство давнее ведут меня они.

В Одессе есть море (имеется в виду Чёрное море), песчаные пляжи, скалистые берега. Всё это немного напоминало Крым. Но тем более это пробуждало во мне тоску о Крыме, о его Южном Береге. Для обозначения подобных пейзажей и подобных ощущений я даже придумал новое слово: «недо-Крым». Так музыка Метнера похожа на таковую Рахманинова, но никогда не дотягивает до нея.

По вечерам мы собирались за одним столом, все 3 поколения. Тогда не было конца рассказам о дореволюционной российской жизни, о жизни в оккупированной Одессе, и, конечно же, о современности.

Я также побывал на западной Украине: это был санаторий в Моршине. Это было лето, но с погодой мне не повезло: практически всё время шёл дождь. Природа же, благодаря теплу и влажности, поражает там своей пышностью. Вокруг раскинулись широколиственные леса. Вдали были видны синие очертания Карпатских гор. На дорогах часто попадались раздавленные ужи, которые выползали на асфальт погреться. Народ там разговаривал на украинском языке, причём в «западеньском» его варианте с его знаменитым «файно». Были там и «классические» украинцы, которые говорили: «гарно». Горничная встретила меня вопросом «Яка кімната?» Впрочем, были там и те, которые говорили на русском языке. И все друг друга понимали.

Делать там было нечего, кроме как гулять под зонтиком в окрестностях санатория в перерывах между процедурами. В одну из таких прогулок я набрёл на шикарное здание. Это был санаторий «Хрустальный дворец». Я спросил у местных жителей: «От какого ведомства был этот санаторий». Мне ответили: «Это для панов». Из чего я сделал вывод, что социальные противоречия тогда были там сильнее, чем национальные.

Лишь пару раз мне удалось вырваться из Моршина – сначала в Стрый, затем во Львов. Ездил я туда на электричке. По прибытии во Львов, я побрёл, куда глаза глядят. Прежде всего, я обратил внимание на то, что мостовые (да и некоторые тротуары) там мощены булыжником. Конечно, это создаёт определённый колорит, но для пешехода такое покрытие вряд ли можно считать идеальным. Вскоре я набрёл на огромный храм, в котором, в соответствии с лучшими «совковыми» традициям, располагался Музей истории религии и атеизма. Я пошёл дальше и попал на Лычаковское кладбище. Оно было действующее. Как раз хоронили какого-то юношу. Он лежал в гробу, как живой, а за гробом шли его друзья, которые, как мне показалось, были более озабочены своей внешностью, чем переживаниями по поводу утраты. Я не стал углубляться в кладбищенские пределы и вернулся в львовский «акрополь».

LvivЧерез некоторое время я очутился на небольшой, уютной площади, на которой стоял памятник А. Мицкевичу, а рядом с ним был книжный магазин, где, по всей видимости, продавались произведения великого польского поэта. Дошедши до Львовского оперного театра и полюбовавшись им, я свернул на улицу, которая привела меня обратно, к железнодорожному вокзалу. Так закончились мои путешествия по Украине.

Но моя связь с Украиной – более глубинная. Ведь мой отец – уроженец Черниговской губернии. Когда мне было лет 13, я услышал песню «Черемшина» и был очарован ею. Мне достали слова, и я выучил её. С тех самых пор я время от времени напеваю:

  • Знов зозулi голос чути в лiсi,
  • Ластiвки гнiздечко звили в стрici.
  • А вiвчар жене отару плаєм,
  • Тьохнув пiсню соловей за гаєм.

Беларусь

Моё знакомство с Беларусью было довольно кратким. Оно состоялось в мои университетские годы, когда я гостил у моего университетского товарища в одной из деревень Магілёўскай вобласці. Эта республика мне сразу же показалась более «европейской», чем Россия. Люди там, в основном, более открытые, не такие «зажатые», как у нас. У Магилёўе чистые улицы с неразбитой проезжей частью. В магазинах вас встречают приветливые продавщицы, одетые в униформу. В деревнях крестьянские дворы более широкие, и дома более просторные и ухоженные.

В деревне, где я жил, говорили на русском языке (по крайней мере, так считали ея жители). Но я первое время почти ничего не понимал из того, что они говорили. Этот вариант русского языка был весьма своеобразный. Вместо «д» они произносили «дз», «ч» они произносили утрированно («чаго?»), вместо «первый» они говорили (и писали) «першы» и  т. д. Такие выражения, как «у лясу» я уже слышал в Рязанской области, и с ними не возникало трудностей. Но в их речи часто попадались слова, которые вовсе не встречаются в русском языке. Например, вавёрка (белка), бусел (аист), «пуня» (хлев), киндюх (домашняя колбаса). И пока тебе их не переведут, ты не поймёшь, о чём идёт речь. Конечно же,  «беларускае» правописание – это рай для ленивых: как слышится, так и пишется («карова», «малако» и т. д.) Вскоре и я поднаторел в местном диалекте и, по мере надобности, вставлял в свою речь фразы, типа: «нема калi» или «вельмi добра».

Мать моего товарища была недавно овдовевшая простая беларуская крестьянка, пережившая и коммунистическую коллективизацию, и нацистскую оккупацию. Что касается коллективизации, то здесь она оказалась в привилегированном положении, поскольку её муж сам был председателем колхоза. Что касается оккупации, то здесь, как ни странно, её покровителем выступил немецкий офицер, который защитил её от пытавшегося её расстрелять «родного» полицая.

Радиоточка во многих избах нашей деревни работала круглосуточно. Но крестьяне не обращали никакого внимание на это постоянное «промывание мозгов» и, чем громче было включено радио, тем крепче они спали. Интересно, что радио там вещало на чистой «беларускай мове». Отдавая должное пролетарскому интернационализму, там всё же заботились о сохранении своей национальной самобытности.

drutПрекрасна природа Беларуси, полноводны ея реки и необъятны леса. Гостеприимны и радушны ея люди. Ея культура жива и многообразна. Она получает подпитку со стороны современных классиков беларускай літературы, в том числе, Васіля Быкаўа и Максіма Танка. Благодаря ансамблю «Песняры», беларуская культура достигла новых высот. Творчество этого ансамбля получило высокую оценку многих мировых знаменитостей, в том числе, одного из «битлов» – Джорджа Харрисона. Хочется закончить этот краткий очерк отрывком из песни ещё одного берарускага ансамбля – «Сябры»:

  • Вы шуміце шуміце надамною бярозы,
    Калышыце люляйце свой напеў векавы,
    А я лягу прылягу край гасцінца старога
    На духмяным пракосе недаспелай травы.

Грузия

  • Не пой, красавица, при мне
  • Ты песен Грузии печальной.
  • Напоминают мне оне
  • Другую жизнь, и берег дальний.

Одна из первых моих поездок за пределы России была в Грузию. В то лето я проводил студенческие каникулы в местечке Аше в российской части Черноморского побережья Кавказа. Это Asheбыла моя 1-я поездка на Кавказ, и я был поражён буйством Природы этого края. Горы там покрыты густым, диким лесом. Когда идёшь по лесу, иногда чувствуешь характерный запах – это где-то копошится мускусный червь. По ночам был слышен вой шакалов. Невдалеке было расположено удивительное древнее каменное погребальное сооружение – дольмен. Местное население – адыги. В их языке я услышал необычный звук: «л», но без озвучения (впоследствии я обнаружил этот звук в валийском языке, который обозначается там как “ll”, а произносится как [ɬ]).

Побыв некоторое время в Аше, я решил воспользоваться моим нахождением в указанном регионе и навестить моего приятеля, жившего в столице Грузии – Тбилиси. Я сел в электричку, пересёк границу с Грузией (тогда Грузия входила в СССР) и доехал до столицы Абхазии – Сухуми (тогда Абхазия входила в состав Грузии). Железная дорога пролегала в основном вдоль побережья Чёрного моря. С противоположной стороны к морю подступали горы. Всё это создавало захватывающее зрелище. Местные жители, садившиеся в электричку и выходившие из нея, были богато и со вкусом одеты, с преобладанием в их одежде натуральной кожи. Через открытые окна электрички со стороны селений до моего слуха иногда доносились многоголосыя народныя песни.

Доехав до Сухуми, я обнаружил, что на поезд, следовавший в Тбилиси, билетов не было. Пришлось связаться по телефону с матерью моего друга, которая подсказала мне, к кому обратиться. Вскоре в руках у меня был заветный билет, и утром следующего дня я прибыл в Тбилиси.

Для моего друга приезд мой был столь же ожидаем, сколь и невероятен. Он не скрывал своей радости и лишь растерянно повторял: «сюр, сюр..» Ему не терпелось посвятить меня во все тонкости тбилисской жизни. Целыми днями мы бродили с ним по старому Тбилиси, осматривали достопримечательности, ели хинкали, пили воду «Лагизде», заходили в гости к его друзьям, где проводили время в бесконечных беседах. А из окон соседних домов иногда доносились чудесные грузинские городские романсы.

TbilisiТбилиси был и ранее мне знаком по популярным тогда у нас грузинским короткометражным фильмам. Теперь же я мог увидеть преобладающее место действия этих фильмов воочию. Мне показалось, что основное население старого Тбилиси – это люди небогатые (причём, чуть ли не большинство из них – армяне). Живут они в общих квартирах, в малоэтажных домах с галереями, которые образуют знаменитые внутренние «тбилисские дворики». Я видел лачуги, приткнутые к отвесному берегу реки Куры, похожие на гнёзда ласточки-береговушки, в которых ютилась тбилисская беднота. Грузинския женщины, как мне показалось, одеваются лучше, чем мужчины, оне ходят неторопливо, с каким-то особым, внутренним достоинством. Я также заметил людей, в цветастых одеждах и с мётлами в руках. «А это наши дворники», – пояснил мой друг (в основном, это были курды). Я пытался выучить некоторые грузинские слова: «гисменд», «вергетхвид», «укацравад». Мне также понравилось, как по-грузински будет «сверчок»: цинцинателла. А такое выражение, как «гамарджоба, генацвале» /здравствуй, товарищ/ было знакомо всем советским людям. Но самое интересное то, что «Грузия» по-грузински, будет «Сакартвело», что означает «земля картвелов» и что, чудесным образом, перекликается с моей фамилией.

Мать моего друга работала тогда в Министерстве просвещения Грузинской ССР. По ея протекции для меня – гостя из Москвы – была выделена правительственная чёрная «Волга», на которой мы ездили в древнюю столицу Грузии – Мцхету. Да, это было то самое место, воспетое Лермонтовым, где шумят, обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры. Я увидел главный православный храм Грузии – Светицховели, а также монастырь Джвари. В 4-м веке по Р. Хр. в этом месте жителям древней Иверии проповедовала учение Христа святая Нина.

Ещё жива была бабушка моего друга, и мы по вечерам с интересом слушали ея рассказы «про старину». До большевистской революции она была активисткой партии социалистов-революционеров. Основная ея партийная работа проходила в Батуми. Она вспоминала, как во время 1-й мировой войны город был захвачен турками. Затем пришли британцы, которые кормили своих лошадей шоколадом. Там были и шотландские бойцы, которым некоторые бесстыжие граждане норовили заглянуть под юбки.

Символично, что мой друг жил на улице, названной в честь выдающегося грузинского философа – Шалвы Нуцубидзе – основателя «алетологии» (учения об Истине), пытавшегося преодолеть противоположность Субъекта и Объекта. Указанная противоположность, в конечном счёте, была преодолена. Но такое преодоление было бы невозможно без всеобъемлющей теоретической подготовки.

Латвия

Моя поездка в Латвию также произошла в университетские годы. Мать одного из моих приятелей работала секретарём у председателя совета министров СССР А. Н. Косыгина, и через неё для меня был забронирован номер в одной из гостиниц в Юрмале, на Рижском взморье. Это место называлось Майори. Республики Прибалтики считались нашей «советской заграницей», и я не без некоторого трепета предвкушал мою 1-ю встречу с «Европой». И мои ожидания вполне оправдались.

MajoriМайори оказался уютным городком на берегу Рижского залива Балтийского моря. Одноимённая гостиница, в которой я остановился, располагалась в старом здании с причудливой архитектурой. Одновременно со мной там отдыхали артисты театра им. Моссовета, в частности, С. Юрский, М. Терехова и Е. Стеблов. Мы встречались каждый день в гостиничной столовой: Юрский в модном тогда джинсовом костюме и кепочке, Стеблов в вызывающих шортах, и Терехова, по-видимому, никогда не выходившая из образа. Я помню, как она картинно обращалась к какой-то старушке и нараспев произносила: «Позвольте, я помогу Вам отнести Ваш поднос».

Это было летом, так что я почти целый день проводил на пляже. Балтийское солнце не было жгучим, и обгореть там было практически невозможно. По вечерам я гулял по тому же пляжу, который в это время дня превращался в бульвар. Публика там была солидная, и все были одеты в костюмы и вечерние платья.

Конечно же, я купил разговорник и начал изучать латышский язык. В этом языке, как и в финском, ударение в словах всегда падает на 1-й слог. Это часто сочетается с растягиванием последнего слога, что создаёт впечатление полного отсутствия ударения. Нечто подобное можно услышать в северном (в частности, вологодском) наречии русского языка (например: «он разговаривāт»). В латышском языке также можно найти интересные параллели со славянскими и прочими языками. Как и в латинском языке, к названиям предметов мужского рода в именительном падеже здесь прибавляется окончание «с» («ш»). Так, «он» по-латышски будет «виньш», а «она» – «виня». «Снег» будет «сниегс», зима – «зиема», а «северный ветер», соответственно, «зиемелис». «Друг» будет «драугас», а «дружба» – «драудзиба». Слово «работать» по-латышски звучит вполне откровенно: «стрāдāт».

В дальнейшем, я даже выучил целую песню на латышском языке. Там есть следующий припев:

  • Skaties, celiniek, tur augstu, augstu gaisā,
  • Staigā ziemelis un māsas lapas kaisa…
  • Viņš jau nežēlos, viņš metīs tieši sārtā
  • Lapas dzeltenās un lapas tumši sārtās.

Буквально:

  • Смотри, путник: там, высоко в небе
  • Ходит холодный ветер и срывает листочки
  • Он не пожалеет, он бросит прямо в огонь
  • Листья жёлтые и листья тёмно-алые.

И в прекрасном переводе И. Шаферана:

  • Листья жёлтые над городом кружатся,
  • С тихим шорохом нам под ноги ложатся,
  • И от осени не спрятаться, не скрыться,
  • Листья жёлтые, скажите, что вам снится.

Литва

В Литве я побывал дважды. Первый раз, это был санаторий в Паланге, куда я ездил зимой по соцстраховской путёвке. Напрямую на поезде до места доехать не удалось – не было билетов. Пришлось сначала лететь самолётом до Каунаса. Долетел я хорошо, но, оказавшись в Каунасе, я немного растерялся. Как неприкаянный, я, со своим чемоданом, бродил по этому чужому, неуютному городу. Несмотря на нулевую температуру, там было холодно. Причём, холодно было везде: и на улице (наверное, из-за высокой влажности), и в кафе, куда я зашёл перекусить и погреться (наверно, из-за экономии). На мой вопрос, как пройти к железнодорожному вокзалу, прохожие отвечали: «Нэ знаю» или «Нэ понимаю». Наконец, я встретил русского военного – такого же «захватчика», как и я, – и он подробно объяснил мне, как туда добраться.

Palanga seaСанаторий, куда я, в конечном счёте, прибыл, представлял собой старое, деревянное, двухэтажное здание, выходившее одной стороной прямо на море. В одну из комнат, расположенных на той самой стороне, меня и поселили. Возможно, в тёплое время года и в какой-нибудь южной стране такой “ocean view”1 был бы вполне уместен. Но в условиях зимней Прибалтики это не доставляло никакого удовольствия. Хотя окна в комнате были заклеены, ветер, дувший с холодного, штормящего Балтийского моря, проникал во все ея уголки, и от него не было никакого спасения. Я позвал работников санатория. Они ходили по комнате, переглядываясь и недоумённо пожимая плечами. Несмотря на моё присутствие, они разговаривали на литовском. Однако в их разговоре я различил одно слово, которое звучало наиболее часто: «нярвай» («нервы»). В общем, меня всё-таки перевели в другую комнату, выходившую окнами на противоположную сторону.  

Но там меня подстерегала другая напасть. Фанерная стена, у которой располагалось моё койко-место, соседствовала с холлом санатория, где была остеклённая входная дверь, которая хлопала через неравномерные, но достаточно короткие промежутки времени. Тогда я написал объявление: «Дверью не хлопать» и прикрепил к его двери. Поскольку дело происходило в Литве, я решил сделать моё объявление двуязычным. Ближайшим носителем языка там была наша уборщица, к которой я и обратился с вопросом: Как будет по-литовски «дверью не хлопать»? Уборщица вся засмущалась, раскраснелась, и, наконец, выдала: «Наши не хлопают».

Санаторий тот располагался недалеко от дворца Тышкевичей, вокруг которого был лесопарк, и я находил отдохновение, бродя по его живописным аллеям. Меня поражала нетронутость Природы этого волне обжитого края: вокруг меня сновали непуганые птицы, ко мне подбегали белки, а как-то раз недалеко от меня неторопливо проследовало стадо косуль. Однажды моё единение с Природой было нарушено появлением компании местной молодёжи. Один из них подошёл ко мне и строго спросил: «Киэк валанду?» Я же не растерялся, поскольку уже купил литовский разговорник, так что фразу «Сколько времени?» вполне распознал. Я сделал самую располагающую физиономию и протянул ему мою руку, обнажив наручные часы на запястье. Он посмотрел на мои часы и, по всей видимости, был вполне удовлетворён моим ответом.

С подобным вопросом ко мне впоследствии обращались в различных местах. Когда я был в Турции и бродил в окрестностях Фазелиса, мне встретилась местная крестьянка, которая спросила меня «Саат кач?» Я же, поднаторев к тому времени немного в казахском, вспомнил, что по-казахски «сколько времени?» будет «Сағат қалай?». Таким же манером я показал ей на свои наручные часы. Всё-таки полезно иногда бывает знать языки!

Моя 2-я поездка в Литву была более удачной во многих отношениях. Мне, опять же, через секретариат А. Н. Косыгина, забронировали номер в престижной «Базе отдыха моряков» в той же Паланге. Опять же, это было, зимой, и, как назло, я тогда сильно болел простудой. Но мне сказали: «Ты только доползи!», и я всё-таки решился поехать.

В регистратуре мне выдали карточку, в которой я фигурировал как «Алексеюс Ефимявичус». Войдя в кабинет врача, я немного опешил: передо мной сидел сухощавый человек в очках с роговой оправой с типично нацистской внешностью. «Мне конец», – подумал я. Видимо, заметив мой испуг, он улыбнулся и заговорил со мной вполне доброжелательно и даже доверительно. Вскоре мы уже беседовали, как старые друзья. По манере общения он напомнил мне замечательного доктора Г. А. Кулижникова, с которым я познакомился в студенческие годы. Этого же звали доктор Вашкялис, и его хорошо знали в Паланге. Он выписал мне пару лекарств, и через пару дней я был уже «как новенький».

Рядом со зданием «базы» находился плавательный бассейн, который я сразу же облюбовал. На вопрос: «Какой мне нужен бассейн закрытый или открытый?» я ответил: конечно же, открытый (по-литовски «атвирас»). В раздевалке было тепло: туда можно было проходить в своей уличной обуви, и никто на меня не орал – лишь какой-то мужичок бегал за мной и тряпкой подтирал оставляемые мною «следы». Он же предлагал посетителям плавки и другие купальные принадлежности. В бассейне также был фен, комната отдыха, бар, и прочие атрибуты заведений подобного рода. Конечно, плавание в открытом бассейне при минусовой температуре воздуха несёт с собой ни с чем не сравнимые ощущения. Кроме того, в каждом сеансе там была своя драматургия. Сначала ты плаваешь по кругу, против часовой стрелки, под расслабляющую музыку (если ты кого-то ненароком задел рукой или ногой, ты говоришь: «атсипрашау» /извините/). Через какое-то время включается водопад, и все устремляются постоять под его струями. Наконец, ты взбираешься на ледяную горку и лихо съезжаешь с неё на 5-й точке.

Не знаю, связано ли это напрямую с посещением мною палангского бассейна, но в мировоззрении моём тогда произошёл существенный сдвиг: я вышел из-под влияния Ницше. Перефразируя одну из его цитат, отныне я часто повторял про себя: «Красота Бога явилась мне, как тень. О, братья мои, что мне теперь Сверхчеловек!»

Тем временем, я уже вполне освоился в Литве. Я бойко торговался на рынке на литовском, и когда мне говорили «кятуряздяшимт» /сорок/, я упрямо твердил: «Ня, триздяшимт» /нет, тридцать/. Возвращаясь в гостиницу, я говорил: «Прашом дуоти ман рактус камбарис шешишимтай ир аштунтас /прошу дать ключ от комнаты 608/. По вечерам я ходил к морю, а на ночь смотрел по телевизору прекрасный австралийский сериал «Все реки текут». В последний день моего пребывания там я накупил свежайших литовских лакомств и, прилетев в Москву, раздал их моим друзьям и домашним

Я много узнал о Литве, о ея непростой истории. В 15-м веке Великое княжество литовское простиралось от Балтийского до Чёрного моря (правда, там говорили по-русски, и исповедовали православие). Как и некоторые другие народы, литовцы также  искали свою «национальную идею», которая, в конечном счёте, сводилась к тому, что они «не красные, и не коричневые». Я также узнал, что Литва, несмотря на ея небольшие размеры, фактически поделена надвое, что есть аукштайские и жямайтские литовцы, между которыми не всегда преобладает взаимопонимание. А само название «Литва» (Лиетува) происходит от слова «лиетус» – «дождь».

Когда-то давно, в музыкально-литературной композиции, посвящённой 50-летию СССР, я, сообразно с моей внешностью, представлял Литву и читал стихотворения Саломеи Нерис:

  • Маленький мой край, как золотая
  • Капелька густого янтаря,
  • Он блестит, в узорах расцветая,
  • Льётся в песнях, радостью горя.
  • Влившись в СССР народов море,
  • Зазвени, как новая струна
  • В их могущем и согласном хоре,
  • Светлая Литва, моя страна!

Литва, как влилась в СССР, так и «вылилась» из него. Теперь она влилась в Европейский союз. Но значит ли это, что она, наконец, нашла себя? Скорее всего, она просто выбрала меньшее из зол.

Казахстан

???????????????????????????????В Казахстане я оказался, опять же, в перестроечные годы, когда общедоступными стали путёвки в санатории, ранее находившиеся в ведении ЦК КПСС. Санаторий, куда я приехал, располагался в степи, недалеко от тогдашней столицы республики – Алма-Аты (ныне Алматы). Вблизи санатория протекала река Аксай, а вдалеке виднелись вершины Тянь-Шаня, вернее, северный хребет этой горной системы, называемый Заилийским Алатау. Меня, как музыканта, прежде всего, поразила необычная акустика этого места, создаваемая этим естественным отражателем, благодаря чему все звуки там обретали некую пространственность.

AlatauЗдание санатория было грандиозным и скорее напоминало дворец: казахская партийная номенклатура отдыхала и лечилась с не меньшим размахом, чем русская. Сначала меня поселили в 2-местном номере. Я к тому времени был уже немолод, и проживание в одной комнате с пусть даже вполне добропорядочным человеком меня тяготило (тем более, что после длительного перелёта я никак не мог прийти в себя). Я пошёл на приём к главврачу санатория, и, пожалуй, впервые в жизни, мне удалось-таки выпросить себе 1-местный номер. Главврача того звали Ораз-гельды Беденович. Впоследствии мне ещё не раз доводилось видеть доброжелательность восточных людей и ощущать тепло их гостеприимства.

Плавательный бассейн в санатории не работал, делать там было нечего, и ходить было некуда. Хорошо, что там работала библиотека, так что я, взяв нужные учебники, принялся изучать казахский язык. Это был мой 1-й опыт знакомства с языком тюркской группы, и опыт этот оказался интересным и полезным. Я узнал, что для записи казахского языка сначала использовалась арабская вязь, затем это была латиница, и лишь сравнительно недавно здесь утвердилась кириллица. Чёткие принципы построения предложений и строгий порядок слов роднят этот язык с западноевропейскими языками, в частности, с немецким.

Для европейского уха казахский звучит грубовато, и даже «ругательно». До моей поездки в Казахстан я слышал отзывы о киргизском языке, который очень близок казахскому. Одну мою знакомую после окончанию вуза распределили в столицу Киргизии (ныне Кыргызстан) Фрунзе (ныне Бешкек). Как-то раз она мне позвонила по телефону и сказала: «Ты знаешь, киргизский язык – это сплошная матерщина. Как ни включишь радио, там только и слышно: «Трам-тарарам партия, трам-тарарам КПСС, трам-тарарам Брежнев». А знаешь, – продолжала она, – как по-киргизски будет «дом»? «Уй!». А «дом образцового содержания» будет «уй-уй-уй» или что-то в этом роде». Тогда же во Фрунзе демонстрировался фильм «Наш современник», что по-киргизски будет «Биздын замандаш».

К майским праздникам я подготовил моему лечащему врачу следующий текст:

  • Сизди мерекенизбен куттыктаймын!
  • Сізге зор денсаулық, зор бақыт, мол табыс тілеймін!

что означало:

  • Поздравляю Вас с праздником!
  • Желаю Вам здоровья, счастья и успехов!

Я долго репетировал этот поздравление. Особенно трудно мне давалось слово «куттыктаймын». Я произносил его как «кутактаймын», и я не мог понять, почему смеялись работавшие в нашем санатории девушки-казашки каждый раз, когда я при них пытался произнести его. Потом мне объяснили, что «кутак» по-казахски означает «мужской половой орган».

Когда я выдал упомянутый текст моему лечащему врачу, она как-то странно посмотрела на меня и сказала: «А я не казашка, я – уйгурка». «Неужели я зря всё это учил?», – подумал я. Или у меня опять не получилось слово «куттыктаймын»? Но она, заметив моё замешательство, улыбнулась и успокоила меня: «Не волнуйтесь, я всё поняла».

В конечном счёте, я полюбил грубоватость казахского языка, и более «мягкие» тюркские языки (например, узбекский) мне уже казались недостаточно «артикулированными». Мне нравилось, когда в ответ на мой вопрос «Халіңіз қалай?» (Как дела?) я слышал смачное «Жақсы!» (Хорошо!).

Я продолжал знакомиться с культурой казахского народа. В частности, я слушал бесконечные, как казахстанския степи, импровизации на домбре. С этим удивительным музыкальным инструментом связана легенда, воспевающая неодолимую силу искусства. Когда любимый сын Чингисхана погиб на охоте, никто не осмеливался принести эту худую весть грозному хану, поскольку хан заливал в глотку таким вестникам расплавленный свинец. Тогда ханские дружинники нашли казахского домбриста-виртуоза и приказали ему предстать перед ханом и изобразить произошедшее в музыке. Великий хан долго молча слушал, но когда музыкальное повествование достигло кульминации и внезапно оборвалось, он осознал страшную правду. Выполняя свою угрозу, он приказал залить расплавленный свинец в… домбру.

Хорошо запомнился мне концерт «казахстанского соловья» – Бибигуль Тулегеновой, который певица дала в нашем санатории. Она пела под рояль, и в ея исполнении прозвучали оперныя арии западноевропейских, русских и казахских композиторов, а также казахския народныя песни. По окончании концерта я подарил ей роскошный букет роз – от всего нашего санаторного сообщества.

Побывал я также на высокогорном катке «Медео». Какая же красота открывается там! Мы жадно вдыхали чистейший воздух и любовались горами, поросшими знаменитыми тянь-шаньскими елями. Ещё выше «Медео» расположен горнолыжный курорт Чимбулак, но туда я так и не добрался.

Но вот подошёл к концу срок моего пребывания в Казахстане. Мой обратный путь лежал, опять же, через тогдашнюю столицу Казахстана – Алма-Ату. Не знаю, как сейчас, но тогда это был уютный и чистый город, с многочисленными фонтанами и подступающими к нему издалека заснеженными вершинами Тянь-Шаня. Там я накупил сувениров, а в книжном магазине – массу литературы, которую в Москве было не найти, включая русскую классику, а также богато иллюстрированные книги по античности. Всё это я отправил почтой в Москву, сам же полетел в гости к моим друзьям, в столицу Узбекистана – Ташкент. Заходя по трапу в самолёт, я оглянулся и в последний раз увидел уже вполне понятную мне надпись: «Кош келдiнiздер!»2

PS. Сейчас Казахстан переходит на латиницу. Так что теперь это, наверное, будет выглядеть как: “Kosh keldinizder”!

Узбекистан

В Узбекистане я гостил всего лишь несколько дней, так что воспоминания мои об этом крае не слишком обильны. Из аэропорта мы долго ехали по улице, называвшейся «Луначарское шоссе». Я тогда подумал, что вряд ли кто-нибудь из местных жителей догадывается, что улица эта, в действительности, носит имя наркома просвещения большевистского правительства – А. В. Луначарского. Так и у нас в Москве «Калининский проспект», скорее, связывался с образами русской природы, и, в гораздо меньшей степени, с «всесоюзным старостой», в честь которого этот проспект был некогда назван.

Пару дней я пробыл в столице этой республики – Ташкенте. Как природный филолог, я, прежде всего, обратил внимание на то, что в Узбекистане, как и в российской Владимирской области, «окают» (по крайней мере, на письме). В частности, они пишут «Ўзбекистон» вместо «Узбекистан», «Тошкент» вместо «Ташкент» и т. п. Тогда же я вспомнил, что у нас в Москве когда-то продавалось дорогое десертное вино, которое называлось «Ўзбекистон».

Мне также бросилась в глаза разница между современным Ташкентом и старым городом. Первый отличается величественными зданиями и просторными площадями (которые в летнее время в народе называют «сковородками»). Старый же город идеально приспособлен для жизни в жарком климате: там узкие, тенистые улочки с протекающими по ним арыками, глинобитные дувалы и уютные чайханы, где можно увидеть колоритных аксакалов в халатах и тюбетейках.

В Ташкенте есть прекрасное метро, напоминающее московское, с просторными Navoiстанциями-дворцами. Конечно, станции там оформлены с обильным привлечением национальных мотивов. В этом смысле, образцово-показательной можно считать станцию «Алишера Навои», расположенную под одноименным проспектом и названную в честь знаменитого среднеазиатского поэта и философа.

Несмотря на краткость моего пребывания в Узбекистане, я всё-таки улучил денёк и съездил в Самарканд – уж очень хотелось увидеть площадь Регистан (Регистон). Поезд доставил меня туда часов в 6 утра. В ожидании пробуждения городской жизни, я присел на лавочку под раскидистой чинарой и задремал. Но вскоре ко мне подошёл какой-то человек. «Вы, наверное, приехали издалека, так вот, подкрепитесь» – сказал он и протянул мне пригоршню ягод шелковицы. «Добро пожаловать в мою чайхану», – продолжил он и жестом пригласил меня следовать за ним. Мы вошли в его уютную чайхану и уселись прямо на полу, покрытом коврами и обложенном расписными подушками. Он поил меня зелёным чаем, потчевал хлебными лепёшками и развлекал неторопливым разговором. Когда я стал откланиваться, мой гостеприимный хозяин не захотел брать с меня денег, повторяя: «Вы же гость».

Registan Square tourism destinationsОбласканный деликатным восточным гостеприимством, я сел автобус, который доставил меня прямо к цели моего путешествия: площадь Регистан открылась передо мной во всём ея великолепии. Старейшим из 3-х зданий, обрамляющих площадь, является медресе Улугбека – оно было построено в 15-м веке. Сам Улугбек был внуком Тамерлана и правителем основанного им государства, со столицей в Самарканде. В отличие от своего деда, который по преимуществу был занят завоеванием новых земель, Улугбек более сосредоточивался на научных занятиях, а также просвещении своих подданных. Из всех наук он предпочитал астрономию, и в Самарканде можно видеть остатки обсерватории Улугбека. На построенных им учебных заведениях было написано: «Стремление к знанию – обязанность каждого мусульманина и мусульманки». Улугбек заложил в своём государстве мощные научно-просветительские традиции, преемником которых стал Самаркандский государственный университет.

Коротким, но насыщенным было моё пребывание в Узбекистане. Яркими остаются мои воспоминания о его людях, о его самобытной и в то же время вполне общечеловеческой культуре.

Азербайджан

Предыстория моей поездки в Азербайджан была такова. Один из моих друзей был военнослужащим, и его довольно часто посылали в различные точки Советского Союза, и даже за его пределы. На сей раз его, вместе с семьёй, послали в Азербайджан. Обстановка там была неспокойная: после попыток Армении присоединить к себе Нагорный Карабах по Азербайджану прокатилась волна армянских погромов. Затем туда ввели российские войска, которые постреляли немало народа. В общем, я решил «рвануть» в эту горячую точку, чтобы морально поддержать своих друзей.

По знакомству я достал авиабилет на Баку, отправил туда телеграмму-молнию, чтобы меня встретили, и через пару-тройку часов я уже прибыл в столицу Азербайджана. К моему неприятному удивлению, меня там никто не встретил. Телефон у моих друзей не отвечал, и на руках у меня был только номер воинской части. Что было делать?

Я взял такси и показал номер воинской части водителю. Не знаю, как сейчас, но в то время на объектах подобного рода не было вывесок типа: «Воинская часть № …» (точнее, там вообще не было никаких вывесок). Будучи коренным бакинцем, водитель знал расположение многих воинских частей в городе, но, конечно же, он не мог знать их номера. В общем, мы стали ездить от одной воинский части к другой. Каждый раз я заходил в проходную и спрашивал: «Здесь ли служит полковник такой-то?» Но каждый раз, после необходимых выяснений, получал отрицательный ответ.

Конечно, в промежутках мы беседовали с водителем о том о сём. Я опасался, что он заведёт речь политике. Так оно и случилось. В его рассуждениях слышалась обида по отношению к русским, однако он не переходил на личности, и пафос его сводился к «абстрактному гуманизму»: человека нельзя убивать, будь он азербайджанец, русский или любой другой национальности.

Мы объехали несколько воинских частей, и я посчитал неудобным далее задерживать водителя. Следуя законам восточного гостеприимства, он начал было отказываться от денег, но мне всё же удалось всучить ему некоторую сумму. Я со своим чемоданом побрёл по пустынным улицам и площадям незнакомого города.

BakiКонечно, мне было неуютно, но ощущения безысходности у меня не было. К тому времени уже стемнело, но зажглись фонари, так что было достаточно светло. Было начало ноября, но ведь Баку расположен на широте Мадрида, так что там было достаточно тепло, градусов 15. Прохожие, которые встречались мне, были учтивы и приветливы, и среди них не было ни бомжей, ни пьяных. Даже стайки молодёжи, которые мне попадались, были настроены вполне дружелюбно и были одеты в костюмы и галстуки. И вообще, центр Баку производил благоприятное впечатление – чистые улицы, немного-этажные дома, площади с фонтанами, скверики с лавочками (наверное, нечто подобное можно увидеть где-нибудь в Париже). В домах приветливо горели окна, и мне казалось, что, если я постучусь, то мне откроют и возможно даже предоставят ночлег.

Постепенно я набрёл на какую-то довольно крупную, ярко освещённую гостиницу. Я уже было обрадовался, но свободных мест там не оказалось. Зато в прихожей гостиницы я обнаружил междугородний телефон-автомат, по которому я связался с моим приятелем в Москве: он мне дал телефон своего бакинского приятеля – некоего Назима, – который мог бы помочь мне с ночлегом. Так оно и случилось: Назим был на месте уже через несколько минут. Он препроводил меня в другую гостиницу, где (по крайней мере, для меня) нашлась комната, где я и скоротал ту ночь.

Наутро я возобновил попытки дозвониться до моих друзей, и, к счастью, они увенчались успехом. Я выяснил адрес воинской части, где служил мой приятель и, расплатившись за гостиницу, ринулся туда. В проходной меня встретил дежурный офицер, который был настолько любезен и благодушен, что мне даже показалось, что он был немного навеселе (в Азербайджане тогда отмечался Курбан-байрам). Через несколько минут передо мной предстал мой друг во всём блеске своего полковничьего обмундирования.

И вот я уже у него дома. В моё распоряжение была предоставлена комната в квартире, которую мой друг занимал с женой и сыном. Единственное неудобство для меня составляла их собака, которая была помесью дога и добермана, и которая располагалась в прихожей: с ней у меня так и не сложилось взаимопонимания.

По случаю моего приезда был устроен праздничный ужин. Расспросам не было конца (ведь тогда не было ни мобильного телефона, ни Интернета, так что новости распространялись не так быстро). Оказывается, мою телеграмму-молнию они не получили (она дойдёт лишь через неделю), а телефон у них всегда барахлил.

На следующий день мы пошли осматривать достопримечательности. Прежде всего, я обратил внимание на то, что бакинцы называют свой город не «Баку», а «Бакѝ», и я тоже стал его так называть. На некоторых зданиях были заметны следы от снарядов, а вдоль улиц, то тут, то там стояли вазочки с цветами – в память о «событиях». Мы подошли к развалинам какой-то церкви. Я было раскрыл рот, но мои сопровождающие опередили меня: «Только ничего не говори, а то тебя могут неправильно понять». Затем они прошептали мне на ухо: «Это армянская церковь». Я сразу всё понял и не стал задавать лишних вопросов. Позднее, убедившись, что никто из посторонних нас не слышит, я поинтересовался: «Остались ли в городе армяне?» Мои друзья отвечали, что им известно, по крайней мере, об одном армянине, который «скрывается» на территории воинской части, и которому сослуживцы постоянно пеняют на то, что он их «подставляет». Я также узнал, что некоторые азербайджанцы жалеют об исходе армян, поскольку среди них было много врачей, учителей и других высококвалифицированных специалистов. Тем временем, мы проходили мимо еврейского кладбища. «А что сталось с евреями?» – спросил я. «Они «слиняли» ещё до армянских погромов», – был мне ответ.

А в остальном жизнь в Баки производила вполне приятное впечатление: меня радовала приветливость бакинцев, полные полки магазинов (особенно по контрасту с тогдашней голодной Москвы), и то, что на рынке продукты были дешевле, чем в государственных магазинах. Кроме того, я почувствовал, что у азербайджанцев есть своя собственная культура, которая неотделима от европейской (прежде всего, русской) культуры. Я видел памятник К. Марксу с азербайджанской внешностью и запечатлённому почему-то в позе конькобежца. Я видел мемориальные доски на домах, увековечивающие выдающихся азербайджанских писателей, художников, и композиторов. Между прочим, в Баку существует солидная джазовая школа, основанная на традициях народной музыкальной импровизации – мугама. Когда я спросил у одного из прохожих: «Как пройти к Девичьей башне?», он ответил вполне в духе русской классической литературы: «Дорога туда, как бы Вам это сказать, несколько витиевата». Что касается самой Девичьей башни (которая является одной из основных достопримечательностей Баки), то я так и не понял её назначения. Одна из легенд гласит, что башня эта «выросла» из древней базилики, построенной на месте казни одного из учеников Христа – Варфоломея.

CaspianКонечно, мне не терпелось поближе подойти к Каспийскому морю. Хотя на дворе был ноябрь-месяц, я всё-таки не упустил случая окунуться в его хладеющия воды. Я также обратил внимание на то, что пляжи с находившимися там сооружениями, затоплены. Некогда Каспий мелел, и речь даже шла о повороте некоторых рек для его подпитки. Однако с недавнего времени море вновь стало подниматься: по-видимому, оно подчиняется неким неведомым нам гидрологическим циклам. На каспийском побережье находится один из самых престижных районов Баки – Загульба, застроенный особняками зажиточных азербайджанцев. Если ехать от Баки в сторону от моря, то можно увидеть город Шамахи – остаток Шамаханского царства, в котором правила Шамаханская царица, воспетая Пушкиным. Южнее Баки располагается райский уголок субтропической  природы – Ленкорань.

Мы также ездили в горы за трюфелями. Таковых мы, разумеется, не нашли. Зато я собрал там букет из пахучих степных трав, который потом ещё долго напоминал мне о моём путешествии.

Поездка в Азербайджан была завершающей в истории моего ознакомления с республиками СССР. После открытия границ я без промедления устремился в дальнее зарубежье.

________________________

  • 1 Вид на море (англ.)
  • 2 Добро пожаловать! (казахск.)
Advertisements

Travel notes

I have not travelled much. Neither have I been the stay-at-home sort. I have tried to exploit every opportunity to “relay the picture”. Because of the “iron curtain”, my travels originally were limited by the boundaries of the Soviet Union. Surely, that country was big, and there were many things to see there. And yet, I felt cramped within those vast expanses, and I never knew rest until the “iron curtain” fell, and the world opened up before me in all its natural and human diversity.

My 1st relatively long-distance trip was to the city of Yaroslavl, north-east of Moscow. It occurred in my infancy, so I do not remember the details. But it sank so deep into my soul that I was sure for a long time that I had been born in Yaroslavl, and it took much effort for my mother to dissuade me from it (officially, I was born in Moscow).

Crimea 

My 1st relatively long-distance trip was to the city of Yaroslavl, north-east of Moscow. It occurred in my infancy, so I do not remember the details. But it sank so deep into my soul that I was sure for a long time that I had been born in Yaroslavl, and it took much effort for my mother to dissuade me from it (officially, I was born in Moscow). Soon the station was left behind, and our train, having gathered speed, was already rushing through fields and forests with its wheels percussing their characteristic rhythm. I greedily absorbed impressions and looked through the window almost nonstop. I could see Russian log huts giving place to Ukrainian clay-wall huts, and forests, to the steppe. Next morning we arrived in the city of Sevastopol.

This city is said to have been a restricted area, since the USSR Black Sea Fleet was based there. It may well have been the case. But, outwardly, it was not noticeable in any way, and Sevastopol stuck to my memory as a quiet, cozy and clean town. We had a bite at a “yidalnya” (Crimea formally belonged to Ukraine back at that time, and some signs there were in Ukrainian). Then we boarded a bus-shuttle that drove us to the very south of Crimea, the village of Mellas.

This city is said to have been a restricted area, since the USSR Black Sea Fleet was based there. It may well have been the case. But, outwardly, it was not noticeable in any way, and Sevastopol stuck to my memory as a quiet, cozy and clean town. We had a bite at a “yidalnya” (Crimea formally belonged to Ukraine back at that time, and some signs there were in Ukrainian). Then we boarded a bus-shuttle that drove us to the very south of Crimea, the village of Mellas. I felt tired after a long train journey and had eaten quite inopportunely. In the meantime, we entered a mountainous area, so our bus had to take many sharp turns. As soon as we passed the Baydar Gate, my mother exclaimed: “Look, there’s the sea over there!” I looked where she was pointing only to see the blue sky and a white steamer floating across it… This is where I vomited. Happily, I had time to stick out of the window, so, at least, the interior of the bus and the passengers proper were not hurt.

Having gone over the pass, the road got a bit straighter. But soon we turned to a narrow road steeply descending to the sea. This road consisted entirely of tight zigzags: the bus now sharply gathered speed, now sharply turned. That was also when I noticed runaway truck ramps, that is, dead-ends going uphill to be used in case of a brake failure. But we did not come down to the sea that day – we disembarked at the of the hotel staff village of the “Mellas” health resort belonging to the Central Committee of the USSR Communist Party, which was situated well above the sea level. We were met by hospitable hosts who were merely distant relatives of a cleaning lady working within the framework of the USSR Naval General Staff, where my mother was employed as a doctor. A sumptuous dinner was waiting for us, after which we were put to bed.

I slept badly that night. As soon as I closed my eyes, I again saw the fleeting glimpses seen by me through the train window. It was not until morning that this obsessive stream died down, and I got lost in sweet and careless sleep.

The village in which we had arrived consisted of two 2-storey blocks of flats located on a broad terrace of the Crimean Mountains running down to the sea. The mountains formed a continuous wall at their highest point, where somewhat eerie mount Shaitan could be discerned. On the slightly sloping sectors of the terrain there were high and branchy trees growing, including the Stankevich pines and the Crimean cedars. The steep sectors were overgrown with undersized oaks alternating with the patches of sun-burnt grass. The path leading down to the sea was lined with cypresses. It was early September, and it was not especially hot. Still, it was the south out there, and we, the inhabitants of northern latitudes, got a pretty bad sunburn on the very 1st day of our stay there.

MellasIt was stilly there. But this silence was rich and ringing, and it was echoed by the mountains soaring into the sky. This silence was based on the distant lapping of the sea waves, combined in the daytime with cicada chirp, and with cricket trills and the rustle of bat wings, at night.

The evenings there were warm, and we would often spend them sitting outside our dwelling and talking unhurriedly with our neighbours. And almost always these were stories about something good: about interesting natural phenomena, about gentle people, or about someone having a stroke of luck… The beauty and harmony of Nature in that place was so striking that people, abiding there, unwillingly tended to imitate It. Similarly, the harmony of music affects the sensitive human soul. Maybe, it was for this reason that the residents of our village were pure and placid, and the doors there were never locked. A wonderful transformation took place in my mother. Her usual sullenness vanished somewhere. Some good nature awakened in her, she started smiling and kidding. In other words, she may have become the kind of person my father had fallen in love with. We established an uncommon mutual understanding. Every day, we would walk hand-in-hand down to the sea, admiring the beautiful sights opening up around us. In so doing, we every time crossed the picturesque ridge-shaped mountain Dragon – the road was running just between the pinnacles of His “backbone” (formerly, this mountain had been called Agios Georgios).

The “wild” beach, which we would walk to, was shingle. On its right it was confined by the mountain Dragon, jutting into the sea. On its left, there were weird-shaped rocks, under which crabs could be found. There were few people there, for example, some old lady with a little kid or a swimmer hunting for conch shells. The water was warm, except when the Sevastopol current prevailed. The pebbles were so heated by the sun that you could hardly walk on them barefoot. By the end of our holidays, our feet became as calloused as those of a camel. Sometimes, dolphins swam close to the shore, and we watched their plays.

But we did not only walk down to the beach. We went on excursions along Crimea’s Southern Coast, visiting various places of interest, in particular, Anton Chekhov’s house in the city of Yalta and count Vorontsov’s palace in Alupka. The holiday-making employees of the USSR communist party’s central committee, with whom we were riding in the bus, also appeared to be unpretentious and affable people. On the way, some of them would begin to sing some “folk” song, kind of:

  • And when will you die, my dear old farty,
  • When will you die, my warm-grey dovelet?

And all the rest would join in:

  • On Wednesday, my old woman, on Wednesday, Lyubka,
  • On Wednesday, oh you my dear old duck.

Besides, we took a ride in a battered jeep to the mountains to pick up Cornelian cherries which my mother later preserved. Another time, our neighbours took me quail hunting. At the same time, I was well aware of my educational duties. At my service there was a piano standing in the hotel’s dining room, on which I squeezed out my summer homework given to me at the music school.

Everything in this world ends one day. And all that is good ends especially quickly. So, our Crimean fairy-tale came to an end, and we returned to the squalor of everydayness. However, the image of Nature as a beautiful and harmonious Cosmos was deeply imprinted in my soul, and no vicissitudes of life could obliterate it. The Artist strives to transfigure the objects of Nature into something perfect. But what is His surprise when He finds out that the desired Perfection already exists, and it looks like no effort is needed for it to exist. Still, such a Perfection is not opened up to anybody, but to the One Who seeks It.

Subsequently, I have visited Crimea a few times. In particular, I have spent my summer vacation in a young pioneer camp located on the west coast, near cape Lucullus, not far from the site, where the battle of the Alma had occurred. But that was a steppe Crimea. Besides, there was a clammy atmosphere there, so such a revelation I had gone through in Mellas, did not recur this time. Nevertheless, there were many excursions, including, to Bakhchysarai (where I saw the khan’s palace with the famous “fountain of tears” sung of by Pushkin), to Theodosia (where I visited the Aivazovsky picture gallery) and to Kerch (where I climbed the Mitridate Mount).

I managed to visit Mellas again only at a mature age. Those were the years of Perestroika (the “rampancy of democracy”, so to speak) and vouchers for many hotels formerly inaccessible to common folk were now selling to all those wishing. I, too, taking advantage of the moment, bought a voucher for the formerly Nomenclatura-owned holiday hotel “Mellas”. It was with some quiver that I entered the familiar precincts, this time as a rightful holiday maker. But my joyful anticipation did not last long. It turned out that the hotel had no singles available, and a swimming pool was not operational (that was the month of October, which was considered the “off-season”). When I voiced my complaint to the administrator, she simple-heartedly replied: “You don’t like it here? Just leave this place.”

But that was not the only disappointment that befell me then. Having ascended to the hotel staff village, I failed to find there that solitude, which had once so amazed me. All the area was built up with 5-storey apartment blocks, behind which garages were looming. Now it was an ordinary semi-urban settlement named “Sanatornoye”. Unpleasantly surprised by what I saw, I began looking for some old local resident who could tell me what had happened there during my absence. Soon I got into conversation with some gloomy old man, and his narrative was as joyless. He told me that the hosts we had stayed with had gone to their relatives in Czechoslovakia. The fate of our other mutual acquaintances proved unenviable: someone had ruined himself with drink, another had been put into prison, yet another had been thrown alive into an abyss…

What, then, has happened to this materialized Paradise, to this unclothed Cosmos? The Nature there seems to be still beautiful… Or, rather, it is not quite so. The village had excessively spread out both in breadth and upwards. The “wild” beach had been appropriated by the hotel, and, instead of weird-shaped rocks, now there was an asphalt road there. Aloft, at the foot of Mount Sh—-n, a high-speed road, Sevastopol – Yalta, had been built. Moreover, loud explosions could now be periodically heard from the direction of the mountains, which was evidence of gravel being intensely mined. Certainly, all those changes were for the convenience of Man. But Nature is jealous of Her own beauty. And She would not forgive Man His reckless encroachments.

IfigeniaI quitted the holiday hotel “Mellas” and found a shelter in a private rented sector of the neighbouring village, Castropol. All day long was spent for settling down. In the evening, the landlady asked me: “Did you see the rock Ikhinenia? It was not right away that I understood what she was talking about. But, knowing the peculiarities of the folk dialect, I soon got it: Iphigenia! Yes, it must be that very place, where the action was unfolding of Euripides’ famous tragedy “Iphigenia in Tauris”! The next day, I went to see the sights of the glorious rock, and it really amazed me by its unusual beauty. It had some feminity and some determination in it. I once again made sure that the Nature of Crimea’s South Coast, in and of Itself, aspired to perfection to such an extent, that the Artist did not need to exert much effort to complete this aspiration. Perhaps, this is the way the ancient Greek colonizers had acted, erecting here their temples and assuming the unity of gymnastics, mathematics, and music as a basis for the upbringing of their youth.

One day, while exploring the outskirts of Castropol, I stumbled upon another marvel. That was a park, built around an old country estate. I was especially amazed by the sculptures of naked youths. Surely, such a subject is a fully relevant complement of a Mediterranean landscape. But those were not antique youths, who created a mood of harmony and perfection. The youths decorating the park put the spectator in a state of profound reflections and inconsolable sorrow. The very titles of those Кастропольsculptures hinted to some “beyondness”, that is, “The One Falling Asleep,”  “The Sleeping One,”  “The Awakening One”. It looked like someone had died here. I tried to inquire into the matter, and one of the local legends did have it that the son of the estate’s owner had died, and these sculptures had been installed here in his memory. Subsequently, however, such a version of events failed to get confirmation.

When speaking of Castropol, one cannot but mention visiting it by the poet Alexander Pushkin on his way from Gurzuf to Bakhchisarai, reminding of which is a memorial sign installed there.

My last trip to Crimea was to the village of Novy Svyet /New Light or New World/. I made up my mind to explore localities eastwards of the town of Alushta, which was considered the eastern limit of Crimea’s South Coast with its Mediterranean climate. I travelled there not via Sevastopol, and not via Simpheropol, but via Theodosia. I got mixed feelings about this place. The mountains there are not as high as in the South Coast, but they, too, closely approach the sea, forming weird-shaped figures, between which there are Новый Светpicturesque bays. Beyond the mountains, a deciduous forest begins, which is quite accessible here, whereas in the South Coast it is thoroughly out of reach and hidden beyond the mountain wall. As for the plants, Novy Svyet is noted not by the cypress, as the case is in the South Coast, but by the tree-like juniper. Those are rather high trees, resembling pines, exhaling an aromatic resinous odour.

Novy Svyet is also famous for its champagne-type wine factory. Certainly, I did not miss a chance to learn what the effect of the young Novy Svyet champagne felt like. What a pleasure it was for me and my friends to taste this sparkling liquid, which did not get you drunk, having a picnic at the Razboinichya /Brigands’/ Bay! But as we were to set our feet on the return path, our legs proved not to obey us, so we had to scramble out of this bay, crawling. The Novy Svyet champagne is also related to the legend about where the name “Novy Svyet” came from. The winery was founded by prince Golitsyn, whose estate was located on the site where the village now is. It is said that Tsar Nicholas II visited the prince on his estate. Having degusted the product yielded at Golitsyn’s factory, he said: “Now I see everything in a new light.”

True, Novy Svyet is beautiful in its own way. Still, I have failed to find anything better than Mellas. I mean that Mellas which has vanished in the maelstrom of time, but stayed on the far-away shore of my childhood.

Folk songs

villageIn my student years, I more than once took part in folk song expeditions, where I was invited by my friends from the Moscow Conservatoire. The backbone of those expeditions was formed of fragile girls, so I would be used there mostly as a “draught power”. In other words, I was supposed to carry a reel-to-reel tape-recorder. With this appliance on a strap thrown over my shoulder, I walked across broad expanses in the Ryazan, Vladimir, and Gorky (now Nizhny Novgorod) regions.

Then I felt the difference between the urban and rural life, between the urban and rural population of our spanless country. Those were 2 worlds, which were in no way intercommunicable. First of all, I was impressed by rural roads, or their actual absence, to be more precise. Instead of buses, transportation of goods and people in some places there was carried out by small airplanes. Because of a swampy soil, many roads failed to dry up during the summer. To get from one village to another, we sometimes had to splash our way overshoe in water. I could see it with my own eyes how a wheeled tractor had got stuck on one of those roads, while a caterpillar tractor was pulling it out. On the one hand, the lack of roads was a great inconvenience. On the other hand, those places’ “immunity” was insured thereby, which contributed to the better preservation of the remnants of the ancient culture. In other words, where there were asphalt roads, people only sang sentimental city songs or those by Soviet composers.

peasant womenThe general public of those villages was represented mostly by old ladies (men had died in the wars, repressions, or just ruined themselves by drinking). The houses they lived in might seem rather squalid, but their inside, as a rule, was clean and cozy. The folks were hospitable there: you will always be fed and provided a night’s lodging (especially, when they learn that you have come “all the way from Moscow”). The dialect there is very special. In The Ryazan Region, they pronounce [ya] instead of [ye], and [w] instead of [v] (for example, not [v lyesu], but [w lyasu] /in the forest/), which reveals Belorussian and Ukrainian influences. They also pronounce [ts] instead of [ch] ([lavotska] /a little bench/, [okoshetsko] /little window/). Besides, they pronounce [kh] instead of [f]. As a result, my patronymic sounded like [Yakhimovits] instead of the “correct” [Yefimovich]. In the Vladimir and Gorky Regions, they pronounced [oh] in the unstressed position instead of a schwa, characteristic of the Moscow dialect. Interesting linguistic combinations occurred in the regions’ cross-border areas. Finally, when asking questions, they used the interrogative particle [ti], and, like in the English language, ended their questions in a rising tone.

That was really another Russia. You got the impression that the clock there had stopped long ago, that there was no Soviet system and no communism around. Kids openly wore pectoral crosses. Each village had its own character, its own songs and customs. Even the “common” songs would be performed differently. One day, we came across a village, where Molokans lived. Another time, we met Old-Believers. All of them extended to us a warm welcome and eagerly let us in on the peculiarities of their doctrine.

But the biggest shock that I experienced was when I for the first time heard a genuine folk song, genuinely performed at that. This happened towards evening, when we, at last, got to the village mentioned as No. 1 in our itinerary. We saw a group of old women carrying scythes and rakes on their shoulders, who were, apparently, returning from field work. They surrounded us, asking who we were and where from. Having learned that we had come to collect ancient songs, they became somewhat puzzled: who on earth could need it now? But since we had covered such a distance, it meant there was someone who really needed it. All in all, they agreed to sing for us right in the street. One of the women began singing, the others joined in, and… I had never heard anything like that before in my life. It felt like space and time yawned in front of me. I ceased to be aware of where I was and what century was it. If it was not for each couplet being concluded in a powerful unison, all this might have been perceived as a continuous cacophony. However, the old women industriously performed this “cacophony” each time, and for them it seemed to be as natural, as our cherished “3 cords” were for us. Besides, they sang in a straight and strident voice, without vibrato, which was why those glaring dissonances sounded even rougher. You got the feeling of something primordial, of some savage and uncontrollable element being there.

Subsequently, we made multi-channel recordings of some songs, where each singer sang into an individual microphone. It turned out that each singer carries her own tune, which, however is performed at the same pitch. In doing so, nobody cares about what chords are formed vertically. Bach’s polyphony was rather concordant. But, here, compared to these grannies, the great cantor evidently “pales”. Soon we took to this kind of music. Having returned after a working day to our base camp, we would listen not only to the Beatles or the b-minor mass, but would also often play new recordings of our “grannies’” songs.

We kept on walking from village to village. Gradually, a comprehensive picture of peasant life began to emerge, the way it has been over the centuries (and, maybe, milleniums). Song accompanied Man from cradle to grave. Some songs would be sung on holidays, others, on weekdays. There were “labour” songs, round-dance songs /karagods/, as well as “slow” songs sung at sit-round gatherings. There were also songs about some historical or mythological events. Certainly, wedding came as the climax of peasant song. That was a music and theatrical action, which lasted many days. Wedding was played out, and at its each stage certain songs would be sung. Funeral did not go without a song, either. Such a song was called a “funeral cry”, which would be wailed with a certain text and with a certain tune. Besides, there were “spiritual songs”, based on a religious (Christian) subject, often coupled with the reflections on the meaning of life:

  • The sun’s gone down to the sunset
  • As the soul’s parting with the body
  • Oh, thou my body, body white
  • What hast thou been doing on earth?

No wonder that all peasants had an ear for music, a perfect ear, at that, and the question of musical upbringing was solved there from the very start. And, in general, the peasant’s life was harmonious, measured, and sensible, where metaphysical issues would be sublated by the organic combination of Christianity and Paganism. It is not without reason that our “Narodniks” and then Leo Tolstoy and Martin Heidegger extolled peasantry so much. A leaf out of their book is really worth taking.

But Russia was not lucky. All its miscellaneous culture, including the folk culture, was almost entirely laid upon the altar of Communism. Despite the communist priests’ incantations of the golden age of Russian culture reached under the command of the wise communist party, it irretrievably fell asleep in the Lord. For you may not water a tree with one hand and cut its roots with the other, or widen the river-bed with one hand and plug its spring, with the other. Those who sang to us were 60-90 years old, that is, those were people brought up in pre-revolutionary Russia. Neither inter-tribal conflicts, nor the Tatar-Mongolian invasion, nor Ivan the Terrible’s atrocities, nor Peter the Great’s reforms, nor Alexander II’s reforms could destroy what the communists managed to in the matter of years. “It is the people who create music, and we, composers, only arrange it,” – Mikhail Glinka once said. There is nobody any more to create music now. So, there is nothing to arrange.

PS. Perhaps, this is the only genuine folk song that can be found on the Internet now:

Across the Soviet Union’s Republics 

I did not belong to the Soviet society’s elite: I never had either a sheepskin coat or a deer-skin cap, I was not a son of high-ranking parents, I lived in a community flat, and my salary was 110 rubles per month. It was my social position that conditioned the geography of my travels at the time: it was limited by the USSR’s borders. I have been to Ukraine, Belorussia (now Belarus), Latvia, Lithuania, Georgia, Azerbaijan, Kazakhstan, and Uzbekistan. As to Russia proper, I have travelled to Petrozavodsk and Karelia, Ryazan and the Ryazan Region, Vladimir and the Vladimir Region, the Gorky Region, Leningrad and Gatchina, Vologda and the Vologda Region, Yaroslavl and the Yaroslavl Region, Yekaterinburg, and also visited a number of places in the Caucasus. I would like to tell you about some of those trips in more detail.

Ukraine

I have already told you about by travels through the Crimea, which formerly belonged to Ukraine. Apart from it, I have also been to the city of Odessa, where my grandmother’s gymnasium friend with her descendants lived. I do not know how matters stand now, but at that time the folks there were very peculiar. You never knew whether they wanted to treat you kindly or play a trick on you, whether they were kidding or serious. Something medium, I guess. Most likely, the inhabitants of Odessa see things differently, and their mentality is inseparable from the famous Odessa (mostly, black) humour. It is appropriate here to cite the following joke. A tourist asks an Odessite: “Where is the sea here?” To which the Odessite replies: “We’ve got a sea of Jews, a sea of prostitutes, and the Black Sea. So, which one d’you need?”

They had a special accent and a special intonation, and a special dialect, after all. For example, it was only there that you could hear the phrase “to do the boulevard” (to walk back and forth along the boulevard). When you rode a packed tram passing between a prison a cemetery, you could hear a laconic comment: “Here they’re standing, there they’re sitting /serving a term/, and there they’re lying”. And so on. And so forth.

OdessaI remember the beautiful Odessa Opera House, the Potyomkin Steps, the Duke statue, and also the famous “Privoz” market place. But it is not only the city centre that I can still recall. I remember Odessa’s outskirts, dominated by private houses buried in verdure, and where there were streets having endearing names, like in the well-known song by Yuri Antonov:

  • I’ll walk down Apricot Street, turn to Grape
  • And on Shady Street I’ll stand in the shade
  • Cherry and Pear Streets
  • Green and Cool
  • As though they lead me back
  • To my bygone childhood.

There is a sea in Odessa (I mean the Black Sea), as well as sand beaches and rocky shores. All this was a bit reminiscent of Crimea. But the more so it aroused in you a yearning for Crimea, for its South Coast. To designate such landscapes and such feelings, I even coined a new term, an “under-Crimea”. Similarly, music by Medtner resembles such written by Rachmaninoff, but still falls short of it.

In the evenings, we would get together at the common table, all 3 generations. Then there was no end of stories told about the prerevolutionary Russian life, about the life in Odessa occupied by the Rumanians, and surely, about modernity.

I have also been to West Ukraine. That was a health centre in the town of Morszyn. My trip took place in summer, but I was not lucky with the weather – it rained virtually all the time. The nature there, however, thanks to the warmth and humidity, amazes one with its opulence. Broadleaf woods spread all around the place. Deep-blue contours of the Carpathian Mountains could be seen in the distance. Crushed grass-snakes, who would crawl out to warm themselves on the asphalt, could be often found on the roads. The folks spoke Ukrainian there, in the Western dialect, at that, with its illustrious “faino” /fine/. There were “classical” Ukrainians there, too, who would say “harno” in such cases. The chambermaid welcomed me with the question: “Yaka kimnata? /What’s your room number?/ Nevertheless, there were also those who spoke Russian there. And everyone understood each other.

I had nothing to do there, except walking under the umbrella around the health centre in the intervals between the procedures. During one of such outings I stumbled upon a magnificent building. That was the “Cristal Palace” spa resort. I asked the locals “Who gets treatment at this spa?” “It’s for aristos,” – was the answer. From which I inferred that social contradictions were at the time stronger than nationalistic ones.

It was only a couple of times that I managed to break out from Morszyn, first, to Stryi, then to Lvov. I rode an electric train there. On arrival in Lvov, I followed my nose. First of all, I noticed that almost all the roads (and even some walkways) there were stone-paved. Of course, it created a certain flavour, but this kind of pavement could hardly be considered ideal for a pedestrian. Before too long, I stumbled upon a huge Christian temple, which, in accordance with the best “sovok” traditions, now housed a “Museum for the History of Religion and Atheism”. I walked further until found myself at Lychakov Cemetery. It was operational. Right at that moment, some youth was being buried there. He lay in the coffin looking as if he was alive. His friends that accompanied him in his last journey seemed to care more about how they looked like, and less about the grief over the loss. I decided not walk deeper into the graveyard’s confines and returned to Lvov’s “acropolis”.

LvivSoon I reached a cosy square, where I saw the monument of A. Mickiewicz, opposite which there was a bookshop, where, apparently, the great Polish poet’s works were on sale. Having walked as far as the Lvov Opera Theatre and having admired it, I turned to a street, which led be back to the railway station. Thus, my travels across Ukraine came to a close.

However, my relationship with Ukraine is deeper-rooted. My father is a native of the Chernigov Province, which may be considered indigenously Ukrainian. When I was 13, I heard a lovely Ukrainian song called “Cheremshyna” (the bird cherry tree) and was enchanted by it. The lyrics were then procured for me and I learned it by heart. Ever since that time, I have crooned on occasion:

  •  Znov zozuli holos chuty w lisi
  • Lastiwki hnizdechko zvyly w strisi
  • A viwchar zhene otaru playem
  • Tyochnuw pisnyu solovei za hayem.
  • A cuckoo’s voice can be heard in the woods
  • Swallows have built their nests in the roof
  • Shepherd’s driving his flock down the path
  • A nightingale’s begun to sing its song ‘cross the grove.

Belarus

My acquaintance with Belarus was rather short. It took place during my university years, when I was on a visit to my fellow student in one of the villages of the Mahilyow Region. Right away, this republic seemed to me more “European”, than Russia. People there were largely more open-minded and more liberated, than ours. In the city of Mahilyow, the streets were clean, and the road surface was unbroken. In the shops, I saw affable assistants wearing a uniform. In the villages, farmsteads were wider, compared to Russia’s, the houses being more spacious and better attended.

In the village where I stayed, the folks spoke Russian (at least, they thought so). But, at first, I could understand little of what they were saying. This version of the Russian language was very peculiar. They pronounced [dz] instead of just [d], while [tʃ] was over-pronounced (e. g., they said [tʃtʃaˊho] instead of [chto] /what/). Instead of [pjervy] /first/ they said and wrote [pjershy], etc. Such phrases as [u ljaˊsu] /in the forest)/ I had already heard in the Ryazan Region ([v ljeˊsu] in the classical Russian), and there were no problems with understanding them. But in their patois there were words that could never be found in Russian. For example, they had special terms for a “squirrel”, a “stork”, a “cattle shed”, and “sausage”. And until they translated them for you, you would never understand what was they were talking about.

In the village where I stayed, the folks spoke Russian (at least, they thought so). But, at first, I could understand little of what they were saying. This version of the Russian language was very peculiar. They pronounced [dz] instead of just [d], while [tʃ] was over-pronounced (e. g., they said [tʃtʃaˊho] instead of [chto] /what/). Instead of [pjervy] /first/ they said and wrote [pjershy], etc. Such phrases as [u ljaˊsu] /in the forest)/ I had already heard in the Ryazan Region ([v ljeˊsu] in the classical Russian), and there were no problems with understanding them. But in their dialect there were words that could never be found in Russian. For example, they had special terms for a “squirrel”, a “stork”, a “cattle shed”, or “sausage”. And until they translated them for you, you would never understand what was they were talking about. Of course, “Belaruskaye” spelling is a paradise for lazy-bones: just write as you hear. Soon I became skilled at the local patois, and, as necessary, would put in my speech phrases, kind of [njeˊma kaˊli] /I’m in a hurry/ or [ˊvjelmi ˊdobra] /very good/.

My fellow student’s mother was a simple Belorussian peasant, recently widowed, who had survived both communist collectivization and Nazi occupation. As for collectivization, she found herself here in a privileged position, since her husband was himself a chairman of a kolkhoz. As for the occupation, a Nazi officer paradoxically came here as her guardian angel protecting her from a native policeman who was going to shoot her.

A wired radio outlet worked round the clock in many houses of the village. But the peasants paid no attention to this continuous “brain washing”, and the louder the radio sounded, the tighter they slept. Interestingly, the radio broadcasted there in the pure “Belaruskaya mova”. So, while giving due to “proletarian internationalism”, the republic’s authorities, nevertheless, took care of the national uniqueness.

drutBeautiful is Belarus’s wildlife, full-flowing are its rivers, and unbounded are its forests. Its people are hospitable and hearty. Its culture is living and miscellaneous. It is replenished from the contemporary classics of Belarusian literature, including, Vasil Bykaw and Maxim Tank. Thanks to “The Pesnyary” music ensemble, the Belarusian culture reached new heights. The ensemble’s works were highly praised by many world celebrities, among them, George Harrison, one of “The Beatles”. I would like to end this brief essay with an excerpt from a song performed by another Belarusian ensemble, “The Syabry”:

  • Vy shumitse, shumitse, nadamnoyu byarozy,
  • Kalyshitse, lyulyaitse, svoi napew vekavy,
  • A ya lyagu-prylyagu krai hastsintsa staroha
  • Na dukhmyanym prakose nedaspelai travy.
  • Rustle, oh rustle, you, birches, over me,
  • Sway and lull me with your age-old tune
  • And I’ll lie down by the side of the road,
  • On the fragrant swath of green grass.

Georgia 

  • Oh, maiden, do not sing me
  • Songs of wistful Georgia.
  • They remind me of another life
  • And a far-away shore.

One of my 1st trips beyond the limits of Russia was to Georgia, which at the time was part of the USSR. That summer, I spent my student vacation at the village of Ashe located on Russia’s Black Sea coast of the Caucasus. That was my 1st trip to the Caucasus, and I was amazed by this region’s revel of Nature. The mountains there are covered with wild, dense forest. When you find yourself in it, you can often feel a very special smell – it is a musky worm crawling about nearby. At night, a jackal howl could be heard. Not far from that place, there was a weird ancient construction, a dolmen. The local people were called themselves “Adyghe”. In their language I heard an unusual sound, [l], but without voicing (subsequently, I would find such a sound in Welsh, which is designated there as “ll” and pronounced as [ɬ].

Having stayed in Ache for some time, I decided to avail myself of my sojourn in this region and pay a visit to my university course mate, who lived in the capital of Georgia, Tbilisi. I got an electric train, crossed the Georgian border (which went perfectly unnoticed then) and rode as far as Abkhazia’s capital, Sukhumi (Abkhazia was part of Georgia at the time). The railway run largely along the Black Sea coast, while the Caucasus mountains approached the sea from the other side. All this provided a breath-taking view. The locals getting on and off the train were dressed richly and tastefully, leather items prevailing in their clothing. Through the train’s open windows, polyphonic folk songs sometimes wafted to my ears from nearby villages.

Having reached Sukhumi, I found that there were no tickets available on the train bound for Tbilisi. I had to call my friend’s mother on the phone, and she suggested me where I could turn to. Soon I held in my hands the desired ticket, and the next morning I arrived in Tbilisi.      

My arrival was for my friend both expected and incredible. He was unable to hide his joy and would only reiterate perplexedly: “It’s surreal, surreal…” He could not wait to let me into all the niceties of Tbilisi life. We strolled all days through the old Tbilisi, saw its best sights, ate Khinkali dumplings, drank Lagidze water, came to see his friends, spending our time in everlasting talks. Sometimes, wonderful Georgian city songs would waft through the neighbouring houses’ windows.

TbilisiTbilisi had been earlier known to me thanks to Georgian short films, which had been very popular in the USSR. Now, I could see those films’ predominant scene of action with my own eyes. It seemed to me that the old Tbilisi’s general pubic were people of modest means, ethnic Armenians constituting a significant part of them. They lived in old houses, which actually represented low-rise blocks of community flats, with galleries overlooking their inner courts. I saw hovels stuck to the abrupt banks of the Kura river, resembling sand martin nests, in which Tbilisi’s poor huddled together. Georgian ladies, as it seemed, dressed better than gentlemen; they walked at a leisurely pace, keeping some special inner dignity. I also noticed people dressed in colourful attire, with brooms in their hands. “There are our street cleaners, – my friend explained (they were predominantly Kurds). I tried to learn some Georgian words: mahdlobt /thanks/, ghismend /I’m listening/, verghetkhvid /I can’t say/, ukatsravad /excuse me/. Such a phrase as “gamarjoba ghenatsvahle” /hello, comrade/ was known to all Soviet people. I also liked what was the Georgian for a “cricket” – “tsintsinatela”. But, most interestingly, “Georgia”, in Georgian, is “Saqartvelo”, which means “the land of Kartvels” and which miraculously echoes my family name.

My friend’s mother worked at the Ministry of Enlightenment of the Georgian SSR at the time. Thanks to her effort, a governmental black “Volga” limousine was provided for me, a guest from Moscow, in which I was driven to Georgia’s ancient capital, Mtskheta. Yes, is was that very place, sung of by Lermontov, where, embraced, like two sisters, the streams of Aragva and Kura roared. I saw Georgia’s main Eastern Orthodox cathedral, Svetitskhoveli, and also the Jvari monastery. In the 4th century A.D., St. Nina preached the teaching of Christ to the inhabitants of Caucasian Iberia there.

My friend’s grandmother was still alive at the time, and we would listen with great interest to her tales of olden times in the evenings. Before the Bolshevik revolution, she was a Socialist Revolutionary Party activist. Her party work was largely conducted in the city of Batumi. She recalled how during the 1st Word War the city had been occupied by Turks. Then the British had come, and they had fed their horses with chocolate. Among them there had also been Scots, whom some brazen citizens would tend to peep under the kilts.

Symbolically, my friend lived in a street named after an outstanding philosopher, Shalva Nutsubidze, the founder of “alethology” (the study of truth), who strived to overcome the opposition of Subject and Object. This opposition has eventually been overcome. But such an achievement could not have been reached without a comprehensive theoretical preparatory work.

Latvia

My trip to Latvia, too, occurred during my university years. The mother of one of my friends was employed as a secretary to the then chairman of the USSR council of ministers, Alexei Kosygin. Thanks to her effort, a room was booked for me at one of the hotels in Jūrmala, on the Riga bay of the Baltic Sea, noted for its vast, sandy beaches. That particular place was called Majori. The USSR’s Baltic republics were generally regarded as “our Soviet overseas”, and it was not without some thrill that I anticipated my 1st encounter with “Europe”. And my expectations proved pretty much justified.

Majori1Majori turned out to be a cosy little town located along the sea coast. The hotel I stayed at bore the same name and was housed in an old, odd-shaped building. Relaxing at the same time as me, there were Moscow’s Mossoviet drama theatre actors, in particular, S. Yursky, M. Terekhova, and Ye. Steblov. We would see each other every day in the hotel’s dining room. Yurski wore a fashionable at the time blue jeans costume with a cap, Steblov, in “provoking” shorts, and Terekhova, apparently, always staying “in character”. I remember how she was theatrically addressing some old lady, uttering drawlingly: “Let me help you carry your tray.” 

It was summer, so I spent on the beach nearly all day long. The Baltic sun was not baking, and it was virtually impossible to get a bad sunburn there. In the evenings, I would stroll along the beach, which would turn into a boulevard at that time of day. The public were respectable there, and everyone wore suits and evening dresses.

It was very clean in Majori. Also, I was amazed to see cars and lorries stop, giving way to me, as I was preparing to cross the street. According to the local legislation, the fences in the town might not exceed half a meter, so, while walking down a street, you could watch every detail of the Latvian family life going on in their courtyards.

Of course, I bought a phrase-book and started learning Latvian. In this language, like in Finnish, the stress in words always falls on the 1st syllable. This is often combined with the last syllable being drawled, which gives an impression of a complete lack of stress. Something like that can be heard in the north dialect of the Russian language, for example, in the Vologda Region. There are many interesting parallels in the Latvian language with Slavic and other languages. Like in Latin, masculine nouns in nominative singular end in “s” here. Thus, “he” will be “viņš”, and “snow”, “sniegs”. Significantly, the infinitive “to work” sounds fairly bluntly in Latvian, “strādāt”, that is, “to suffer”.   

Subsequently, I learned an entire song in Latvian. There is the following refrain there:

Lithuania

I have been to Lithuania twice. First, it was a health centre in Palanga, where I travelled in winter using a social insurance voucher. I did not manage to directly get to the place by train for lack of tickets. So, I had to fly to Kaunas first. Having arrived in Kaunas, I felt somewhat lost. For a long time, I wandered with a suitcase in my hand through this alien and comfortless city. Despite a zero Celsius temperature, it was beastly cold. And it was cold everywhere, both outside (apparently, because of high humidity) and in the café, where I looked in to have a bite and get warm (apparently, because of energy saving). My question “How do I get to the railway station?” the passers-by would answer with a specific accent: “Don’t know” or “Don’t understand”. At last, I came across a Russian serviceman, the same “occupant” as me, and he explained me in every detail how to get there.

Palanga seaThe health centre I finally arrived at represented an old, wooden, 1-storey building, overlooking on one side straight out to the sea. I was lodged in one of the shared rooms in the ground floor on that very side. Possibly, such an “ocean view” would have been quite appropriate in a warm season and in some southern land. However, in the conditions of winter Baltics this could hardly bring much pleasure. Although the windows were sealed up, the wind blowing from the cold and stormy Baltic Sea, reached all the nooks of the room, and there was no escape from it. I called the health centre’s officials. They walked around the room, exchanging glances and perplexedly shrugging their shoulders. Despite my presence, they spoke Lithuanian. Nevertheless, I discerned in their talk one word, which could be heard most often, that is, nervai /nerves/. All in all, I was transferred into another room overlooking the opposite side.

But there was another misfortune lying in wait for me there. The plywood partition, at which my bed stood, adjoined the building’s entrance-hall, where there was a glazed door, which slammed every now and then. I wrote a sign “Do not slam the door” and attached it to that door. Since it was Lithuania, I decided to make the sign bilingual. The nearest native-speaker was our cleaning lady, and it was she whom I addressed my question: “What is the Lithuanian for “Do not slam the door”, please? The lady got embarrasses, blushed and, finally, gave out: “Our people don’t slam”.

The health centre I stayed at was located not far from the Tyczkiewicz palace, around which there was a beautiful park. I would find repose strolling along its alleys, and I would be amazed by the intactness of the Nature of this long-populated area. Unscared birds scurried about me, squirrels would run up to me, and a herd of wild goats once unhurriedly proceeded past me. One day, my communing with Nature was disturbed by the emergence in front of me of a group of youths. One of them came up to me and strictly asked: “Kiek valandų?” But I kept my head, since I had bought the Lithuanian phrase-book by then, so I could identify the question “What is the time?” rather well. I made the friendliest face and extended my hand to him, exposing the watch on my wrist. He looked at my watch and, apparently, was satisfied with my response.     

The same question was subsequently addressed to me in various places. When I was in Turkey and wandered in the environs of Phaselis, I came across a local peasant woman, who asked me: “Saat kaç?” Having become skilled a little in Kazakh by then, I remembered, that the Kazakh for “What is the time?” was “Sagat kalai?”. In the same manner, I exposed my wrist watch to her, so she could read the time. After all, it may be very useful to know languages sometimes!

My 2nd trip to Lithuania proved more fortunate in many respects. Again, through the premier Alexei Kosygin’s secretariat, a room was booked for me at the prestigious “Sailors’ Holiday Hotel” in the same Palanga. Again, it was winter, and, I was sick with a severe cold. But I was told: “You only get there!” And, in the end, I decided to go.

I arrived there safely and found the above-mentioned hotel quite easily. It was housed in a respectable, brick building. I was given a mansard room on the top floor. It was a small, but quiet, cosy, and warm room with a TV set and a full bathroom. But, most importantly, it was a single room, which, by Soviet standards, was unprecedented luxury. However, my sickness did not lessen, and, in the first place, I set off to the local polyclinic.

At the polyclinic, I was given a medical card, where my first name and patronymic appeared as “Aleksejus Jefimevičius”. Having entered the consulting room, I was somewhat taken aback. In front of me there was a skinny man in horn-rimmed glasses with a typical “Nazi” appearance. I’m a goner,” – I thought to myself. Apparently, having noticed my confusion, he smiled and started speaking to me quite kindly and even genially. Soon we were talking like old friends. By his manner of interacting, he resembled me the remarkable doctor Kulizhnikov whom I had met in my university years. This doctor’s name was Vaškelis, and he was well-known in Palanga. He prescribed me a couple of medicines, and in a couple of days I was as good as new.

Beside the hotel there was a swimming pool, which caught my fancy at once. The question of what pool I would like, in-door or open-air, addressed to me I answered: “Certainly, open-air” (atviras, in Lithuanian). It was warm in the locker-room, and you could walk there in your street footwear, and no one shouted at you; only a man with a rag would run after me and wipe off footprints left by me. He would also offer the visitors swim pants and other pertinent accessories. There were also a hair-dryer, a lounge, and a bar available there. Of course, swimming in an open-air pool in below-zero temperatures implies incomparable sensations. Besides, a swimming session had certain dramaturgy in it. At first, you swim circle-wise and against the sun to the relaxing music. Should you inadvertently hit someone with your arm or leg, you just say “atsiprašau” /sorry/. After a time, a “waterfall” turns on, and every one rushes there to stand under its flow. Finally, you run upstairs to the ice-slope and slide down it on your bum right back into the water.

I am not sure whether it directly related to my visiting the Palanga swimming pool, but an upheaval occurred in my Weltanschauung at the time. That is to say, I got out of Nietzsche’s influence. Restating one of his quotations, I would now reiterate to myself: “The beauty of God came unto me as a shadow. What is the Superman to me now!

In the meantime, I came to feel fairly at home in Lithuania. I would bargain at the market place rather glibly in Lithuanian. Should I was told “keturiasdešimt /forty/, I would stubbornly insist: “Ne, trisdešimt” /no, thirty/. Returning to the hotel, I would say: “Prašom duoti man raktus kambarys šeši šimtai ir aštuntas” /please, give me a key to the room 608). In the evenings, I would walk to the seashore, and, after that, before going to bed, I would watch on TV a lovely Australian serial “All the Rivers Run”. On the last day of my stay there, I bought the freshest Lithuanian dainties and, on my return to Moscow, handed them out to my relatives and friends.

I learned much about Lithuania, about its complex history. In the 15th century, the Grand Duchy of Lithuania stretched from the Baltic Sea to the Black Sea and was the largest state in Europe (although Russian was spoken, and Eastern Orthodox Christianity was professed there). Like some other peoples, the Lithuanians, too, were looking for their “national idea,” which, in the end, seemed to come to them being “neither red, nor brown”. I also learned that Lithuania, despite its small size, is, in fact, divided into two major parts, that there were Aukštaitian /highland/ and Žemaitian /lowland/ Lithuanians, between whom mutual understanding not always prevailed. And the name “Lithuania” /Lietuva/ stems from the word “lietus” /rain/.

Long ago, in a musical and literary show devoted to the 50th anniversary of the USSR, I, in accordance with my appearance, represented Lithuania and declaimed a poem by Salomėja Nėris:

  • My little land is like
  • A golden drop of amber.
  • It glitters, blossoming, in ornaments
  • And sung of joyfully in songs.
  • Having flown into the sea of Soviet peoples
  • Ring, like a new string
  • In their mighty and concordant chorus,
  • Oh blessed Lithuania, my country.

Just as Lithuania flew into the USSR, so, too, it flew out of it. Now it has flown into the European Union. But does it mean that it has, at last, found itself? Rather, it has just chosen the lesser evil.

Kazakhstan

???????????????????????????????I found myself in Kazakhstan, again, during the Perestroika years, when holiday hotels and health centres, formerly belonging to the Communist Party’s Central Committee, became available to all. The health centre I arrived in was situated in the steppe, not far from the then Kazakhstan’s capital, Alma-Ata (now, Almaty). Near the centre, the river Aksai flew, and, in the distance, you could see the peaks of Tian-Shan, the northern ridge of this mountain system, to be more precise, called Trans-Ili Alatau. As a musician, I was, first of all, amazed with the unusual acoustics of that place, created by this natural reflector, thanks to which all sounds uttered there acquired certain “hollowness”.

Alatau

The centre’s main building was grandiose and rather resembled a palace: the Kazakh communist party nomenklatura would recreate themselves on no larger scale than the Russian nomenklatura. At first, I was lodged in a double room. I was not young already at the time, so sharing a room with some other man, even if a very nice one, irked me (besides, I felt bad after a long flight). I arranged to see the health centre’s director, and, perhaps, it was for the 1st time in my life, that I managed to wangle a single room for me. The director’s name was Oraz-geldy Bedenovich. Subsequently, I repeatedly happened to see the benevolence of oriental people and feel the warmth of their hospitality.

The swimming pool was not operational there. I had nothing to do and nowhere to go. It was a good thing that the library was working, so I, having borrowed the needed manuals, started learning the Kazakh language. That was my 1st experience of familiarizing with a Turkic language, and this experience proved interesting and useful for me. I learned that initially Arabic characters had been used by the Kazakh language. Then the Roman alphabet had been employed. And it was not until recently that the Cyrillic alphabet came to stay. Accurate principles of sentence building and a strict word order make Kazakh similar to Western European languages, in particular, to German.

Kazakh sounds somewhat harsh and even “rude” to the European ear. Before my trip to Kazakhstan I had heard some comments on the Kyrgyz language (which is very much like Kazakh). An acquaintance of mine had been sent to the capital of Kirgizia (now Kyrgyzstan), the city of Frunze (now Beshkek) after graduating from a higher educational institution. She had once called me and said: “You know, the Kirgiz language is a sheer swearing. Whenever you turn on the radio, you can only hear: “rat-tat-tat… party”, or “rat-tat-tat… CPSU” /Communist Party of the Soviet Union/, or “rat-tat-tat… Brezhnev” /the then Soviet leader/. And, – she went on, – the Kirgiz for “a house” is “uy” /uj/ (in Russian it sounds somewhat obscene), and the Kirgiz for a “well-kept building” is “uy-uy-uy” or something like that. Moreover, a film was on at the time in Frunze titled “Our Contemporary,” which in Kirgiz sounded like “Bizdyn Zamandash”.

Fort the May Day holiday, I delivered to my consulting physician the following text:

  • Sizdi merekenizben kuttyktaimyn!
  • Sizge zor densaulyk, zor bakyt, mol tabys tileimin!

Which meant:

  • I congratulate you on the holiday!
  • Wish you good health, happiness, and success!

I had rehearsed this congratulation for a long time. Especially difficult for me was the word “kuttyktaimyn”. I tended to pronounce it like “kutaktaimyn”, and I could not understand why Kazakh girls employed with our health centre laughed every time, when I tried to pronounce it in their presence. Subsequently, it was explained to me that “kutak” was the Kazakh for a “virile member”.

When I have delivered the above text to my doctor, she looked at me rather strangely and said: “Sorry, I’m not Kazakh”. I’m Uighur.” “Did I really learn it all for nothing? – I thought to myself. Or, I may have again mispronounced the word “kuttyktaimyn”? But she, having noticed my confusion, smiled and comforted me: “Don’t worry, I’ve got it”.

Eventually, I grew fond of the roughness of the Kazakh language, and “smoother” Turkic languages (for example, Uzbek) now seemed to me insufficiently “articulated”. I liked it when in answer to my question “Khaliniz kalay?” /How are you?/ I could hear the fruity “Zhaksy!” /good/.

I kept on familiarizing with the culture of the Kazakh people. In particular, I listened to infinite, like Kazakh steppes, dombra improvisations. There is a legend associated with this musical instrument, glorifying an invincible power of art.  When Genghiz Khan’s beloved son had died while hunting, nobody dared to bring this bad news to the redoubtable khan, since he would pour molten lead down such a messenger’s throat. Then the khan’s people found a Kazakh virtuoso dombra player and ordered him to appear before the khan and express what had happened in music. The great khan listened long and silently. But, when the narration reached a climax and suddenly stopped, he realized the horrifying truth. Carrying out his threat, he ordered to pour molten lead into… the dombra.

I visited, too, the Medeo high-mountain skating rink. What a beauty opens up before you there! We greedily inhaled the purest air and admired the mountains overgrown with famous Tian Shan fir-trees. Even higher than Medeo, there was an Alpine ski resort Chimbulak, but we were not supposed to climb as high that time.

At last, my sojourn in Kazakhstan came to a close. My return path lay, again, through the then capital city of the republic, Alma-Ata. I do not know the way it is nowadays, but it was a clean and cosy city at the time, with numerous fountains and snow-clad summits of Tian Shan approaching it from afar. I bought a lot of souvenirs there, and, at a book shop, heaps of literature hardly available in Moscow, including Russian classics and amply illustrated books on antiquity. I sent all this by air mail to Moscow, whereas I myself flew to the capital of the neighbouring Soviet republic of Uzbekistan, Tashkent (now Toshkent), to see my friends. Entering the plane, I turned around and for the last time saw a sign, “Kosh keldinizder!” /Welcome!/, which was already quite intelligible to me.

Uzbekistan 

I have been to Uzbekistan only for a few days, so my memories of this land are not too ample. My friends net me at the airport, and we drove for a long time down a street called “Lunacharsky Highway”. Then I wondered if anyone of the locals had an idea of  this street actually bearing the name of Anatoly Lunacharsky, the minister of enlightenment in the Bolshevik government. Similarly, in Moscow we had “Kalinin Avenue”, which would rather be related with the images of Russian nature (“kalina” means a snow-ball tree in Russian), and, to much lesser extent, to the “all-Soviet monitor” Mikhail Kalinin, after whom the avenue had once been named.

I stayed for a couple of days in this republic’s capital city, Tashkent. As an innate philologist, I, first of all, noticed that in Uzbekistan, like in Russia’s Vladimir Region, people would use “o” /oh/ instead of “a” /ah/ (at least, in writing). In particular, they wrote “Uzbekiston” instead of “Uzbekistan”, and “Toshkent” instead of “Tashkent”. That was also when it came to my mind that long ago you could find in Moscow an expensive sweet wine, “Uzbekiston”.

Catching my eye, too, was the difference between the modern Tashkent and the old city. The former is noted for magnificent buildings and spacious squares (which are called “pans” in summer). The old city, on the contrary, is perfectly adapted to living in hot climate. There are narrow and shady streets there with aryks (canals) flowing on the side. There are also wattle and daub walls and cosy chaikhanas (tea houses), where you could see picturesque aqsaqals (oriental male elders), wearing caftans and skull-caps.

NavoiIn Tashkent, there is a wonderful subway, resembling that in Moscow, with spacious palace-like stations. Certainly, subway stations are shaped there with the wide application of national motifs. Here, as a model station, appears “Alisher Navoi” located under the avenue of the same name, both perpetuating the famous Central-Asian poet and philosopher.

Despite the brevity of my stay in Uzbekistan, I managed to find time to visit the city of Samarkand, because I wanted so much to see Registan (Registon) Square. A train bought me there at 6 o’clock in the morning. In expectation of city life awakening, I sat down on a bench under a branchy plane tree and fell into a light sleep. Soon, some man approached me. “You may have come from afar, so you may need to refresh yourself””, – he said and extended to me a handful of mulberries. “Welcome to my chaikhana,” – he went on to say and with a hand gesture invited me to follow him. We entered his cosy chaikhana and sat down right on the floor, covered with carpets and lined with embroidered cushions. He treated me to green tea and entertained me with a leisurely talk. When it was time for me to take my leave, my host would not receive money from me, saying: “You’re my guest, aren’t you?”

Registan Square tourism destinationsWarmed by gentle oriental hospitality, I got a bus which took me directly to the goal of my travel: the Registan square opened up before me in all its grandeur. The oldest out of the three buildings lining the square is the Ulugh Beg madrasa – it was built in the 15th century AD. Ulugh Beg was Tamerlane’s grandson and the ruler of the state founded by him, with Samarkand as the capital city. Unlike his granddad, who had predominantly been preoccupied with conquering new lands, Ulugh Beg concentrated more on scientific work and enlightening his subjects. Of all sciences, he preferred astronomy and, among other things, built an observatory. The slogan that could be seen on educational institutions that he had built read: “A quest for knowledge is a duty of each Muslim man and Muslim lady”. Ulugh Beg set up scientific and educational traditions, which were taken up by Samarkand State University.

My sojourn in Uzbekistan was brief, but action-packed. I retain vivid memories of its people, of its distinctive and still universal culture.

Azerbaijan 

The prehistory of my trip to Azerbaijan was as follows. One of my friends was a serviceman, and he had often been sent to various localities of the Soviet Union, and even abroad. This time, he, together with his family, was sent to Azerbaijan. The situation in this republic was tense: after Armenia’s attempt to annex Nagorno-Karabakh, the wave of anti-Armenian pogroms swept across Azerbaijan. Thereafter, Russian troops were brought there, and they shot dead a lot of people. All in all, I made up my mind to rush to this hot spot, so as to support my friends morally.

Using backstairs influence, I procured an air ticket to Baku, sent a cable so that I could be met at the airport, and in a couple of days I arrived in the capital city of Azerbaijan. To my unpleasant surprise, nobody came to meet me there. My friends’ phone did not answer, and I only had available the military unit number. What was to be done?

I took a taxi and showed the military unit number to the driver. I do not know how matters stand now, but at that time there were no signs “The military unit No. so-and-so” on such objects’ entrance (there were no signs there at all, to be more precise). The driver was Baku born and bred, so he knew the location of many military units in the city, but, surely, he could not know their numbers. All in all, we started driving from one military unit to another. Each time I entered a checkpoint and asked if colonel so-and-so served there. But each time, after the needed clarification I was answered in the negative.

Certainly, we had a talk of one thing and another with the driver in between. I feared he would talk about politics. And that was exactly what happened. In his reasoning I could hear resentment towards Russians, but he was tactful enough not to go into personals, and his message came to “abstract humanism”, that is, you can’t kill a human, by he an Azeri or any other national.

We had visited a number of military units, and then I considered it inappropriate to hold the driver any longer. In line with oriental hospitality, he refused to take money from me, but, after all, I managed to pass off some amount to him. With a suitcase in my hand, I dragged myself through the streets and squares of an unknown city.

BakiOf course, I felt uncomfortably, but I had no felling of despair. It had already become dark by then, but street lamps went up, so it was bright enough. It was early November, but, since Baku had the same latitude as Madrid, it was warm enough, about 15 degrees Celsius. The passers-by that I met on my way were polite and affable, and there were neither drunks nor tramps among them. Even the packs of youths I came across looked friendly and were dressed in suits and ties. All in all, the centre of Baku made a good impression with its clean streets, mid-rise buildings, squares with fountains and public gardens with benches (probably, one could see a similar thing somewhere in Paris). The windows were invitingly lit in residential houses, and it seemed to me that if I knocked, the door would be opened, and, maybe, even a night’s lodging could be provided for me.

Eventually, I stumbled upon some big and bright hotel. I was already on the point of rejoicing, but it turned out they had no vacant rooms there. But then I found a long-distance coin telephone in the hall, over which I called my friend in Moscow. He gave me the phone number of his Baku pal, a certain Nazim who could help me with a night’s lodging. And so it happened. Nazim was there in a few minutes. He took me to another hotel, where a room turned out for me, where I could get through that night.

In the morning, I resumed attempts to reach my friends by phone. Happily, those attempts proved successful this time around. I learned the address of the military unit where my friend served, and, having checked out, rushed there. I was met at the checkpoint by an orderly officer who was so kind and complacent that it seemed to me he was a bit tipsy (Eid al-Adha was celebrated in Azerbaijan at the time). Shortly, my friend appeared before me in all his military grandeur.

And now I found myself at his home. At my disposal there was a room in the flat which my friend occupied with his wife and son. As the only inconvenience there came their dog, which we failed to achieve mutual understanding with. It was a hybrid male mastiff-Doberman, and it was settling himself in the hall.

A dinner was arranged on the occasion of my arrival. There was no end of questions asked (through the lack of neither mobile phones nor the Internet, news would not be very fast to spread). It turned out that my friends had not yet received my cable (it would take it another couple of days to reach them), whereas their phone would always go haywire.

The next day, we went sightseeing. First of all, I noticed that the residents of Baku called their city not [baˊku], but [baˊkı], so I, too, started to call it so. Some buildings bore the traces of shells, and little vases with flowers set in memory of the “events” could be seen here and there. Soon we approached the ruins of some church. I just opened my mouth, but my friends anticipated me: “Do not say anything, or else you may be misunderstood.” Then they whispered in my ear: “It’s an Armenian church”. I got the point right away and restrained myself from asking any questions. Later, having made sure no one was around to hear us, I asked my friends weather any Armenians were left in the city. My friends answered that they knew about, at least, one Armenian who was “in hiding” in the military compound and whom his fellow soldiers blamed for “framing” them. I also learned that some Azerbaijanis regretted the Armenians’ exodus, since there had been many teachers, physicians, and other highly skilled workers among them. In the meantime, we were walking past a Jewish cemetery. ”And what’s become of the Jews?” – I asked. “They had made off before the anti-Armenian pogroms started,” – was the answer.

As for the rest, the life in Baki made quite a favourable impression on me. I was pleased by the Baki residents’ amiability, by the full shop shelves (especially in contract to the then hungry Moscow) and also by the fact that food stuffs in the market were there cheaper than in state-owned outlets. Moreover, I felt that the Azerbaijanis had their own culture, which was inseparable from the European (above all, Russian) culture. I saw a monument to K. Marx having Azeri features and captured, for some reason, in an ice skating posture. I also saw commemorative plaques on buildings perpetuating the memory of outstanding Azerbaijani writers, painters, and composers. By the way, there is an imposing jazz school in Baki, based on the traditions of the local folk musical improvisation, the Mugham. When I asked a passer-by how to get to the Maiden Tower, he answered me fully in the spirit of Russian classical literature: “You see, sir, the road leading there is, how to say it best, somewhat convoluted”. As for the Maiden Tower proper (which is considered one of Baki’s main places of interest), I could never figure out what it had been built for. One of the legends has it that this tower “grew up” out of the ancient basilica, built in the place of execution of one of Christ’s disciples, Bartholomew.

CaspianCertainly, I could not wait to come nearer to the Caspian Sea. Although it was the month of November outdoors, I could not miss a chance to plunge into tis chilling waters. Also, I noticed that Baki’s beaches with their facilities were submerged. In former times, the Caspian Sea was growing shallow, and even a reversal of some rivers to feed it was considered in earnest. In recent years, however, the sea started rising again; apparently, it is governed by some hydrological cycles which are unknown to us. On the Caspian Sea coast there is one of Baki’s most prestigious districts, Zagulba, built up with the mansions belonging to prosperous Azeris. Should you travel away from the sea, you can see the city of Shamakhi, the remainder of the Shamakhi khanate, where ruling was the “Shamakhi tsarina” sung of by Pushkin. South of Baki, there is a heavenly spot of subtropical nature, Lenkoran.

Also, we travelled to the mountains for truffles. Surely, we failed to find any. However, I collected there a bundle of fragrant steppe herbs, which long afterwards still reminded me of my journey.

My trip to Azerbaijan brought the history of my familiarizing with the USSR’s republics to a close. As soon as the borders were opened, I, right off the bat, rushed to visit foreign countries.

Чудесныя Мальдивы

(страна, перед которой я вечно в долгу)

Так случилось, что моё первое заграничное путешествие было на Мальдивские острова. Я прожил бóльшую часть своей жизни в Советском Союзе и не входил в элиту этого «специфического» общества. Так что о поездке не то что на Мальдивы, но даже, скажем, в ближайшую и дружественную нам тогда Болгарию я мог только мечтать (точнее, в Болгарию мог мечтать, а на Мальдивы уж точно не мог).

Когда я ещё работал в отделе международных связей Института медицинской генетики Академии медицинских наук СССР, моя начальница, которая хорошо ко мне относилась, однажды сказала мне: Алексей Ефимович, я вам сделала «потолок». Это означало, что мне повысили зарплату, и притом «навсегда». Она теперь составляла 160 рублей в месяц. На такую зарплату можно было жить, и, по советским меркам, даже неплохо. Но такие «предметы роскоши», как машина, дача или зарубежные поездки при этом исключались. К  тому же за границу «обычных» людей у нас просто так не пускали. Поэтому я даже не мог предположить, что всего через несколько лет я окажусь на Мальдивах.

И вот грянула горбачёвская «перестройка». Границы открылись. Я устроился на высокооплачиваемую работу, получил загранпаспорт и в первый же отпуск решил «рвануть» за рубеж. Но тогда возник вопрос: куда? Большинство на моём месте выбрало бы Европу. Но я рассудил так: Европа – это та же Россия, только лучше. Меня же манили другие культуры и другие религии. Вот тогда и подвернулась относительно дешёвая путёвка с полным пансионом на Мальдивы.

Когда я сообщил моим друзьям, что еду на Мальдивские острова, многие не сразу сообразили, что это за острова такие. Одни полагали, что это «мальтийские», другие – что это «мальвинские», а о Мальдивских островах никто так сразу и не вспомнил. А когда, наконец, разобрались что к чему, стали меня пугать: дескать, там 30-градусная жара и влажный климат. В  общем, как в бане. Я не на шутку испугался. Но отступать было уже поздно. Как говорится, «уплочено».

И вот я еду в международный аэропорт Шереметьево-2. Раньше я неоднократно приезжал туда, чтобы встретить или проводить иностранных гостей. Теперь же это я сам еду за границу! До последнего момента я не верил, что меня выпустят. Я взял с собой не только загранпаспорт, но также и внутренний паспорт, хотя меня бывалые люди уверяли, что последний там не понадобится.

О чудо! Я прошёл паспортный контроль и оказался в международной зоне аэропорта, где продаются товары «duty free». Но только когда я сел в самолёт, вернее, когда самолёт оторвался от земли, только тогда я окончательно поверил в реальность происходящего.

Путь на Мальдивы пролегал через Объединённые Арабские Эмираты, так что наш самолёт приземлился в столице этого государства – городе Дубай. Аэропорт Дубая встретил меня разноязыким многоголосием. Я никогда прежде не видел столько иностранцев одновременно. Особенно часто на глаза там попадались мужчины в белых одеждах. «Шейхи», – мелькнуло у меня в голове. Я также запомнил огромный портрет в трёх лицах, по-видимому, тогдашних правителей ОАЭ. Если бы не национальные особенности, это триединство издали можно было бы принять за наших Маркса–Энгельса–Ленина. Ещё мне запомнился длинный одноуровневый эскалатор (наверное, правильно было бы сказать «бегущая дорожка»), который мог доставить вас с вашей кладью из одного конца аэропорта в другой, – очень удобная штука!

Окружающий природный пейзаж Эмиратов меня не воодушевил. Это была пустыня с торчащими кое-где нефтяными вышками. Вдалеке угадывался Персидский залив. «Сиваш», – подумал я. Впрочем, было тепло, градусов 20, несмотря на декабрь. И это уже радовало. Моё первое путешествие «из зимы в лето» началось!

Вскоре я очутился в небольшом, уютном самолёте, который держал курс на столицу Мальдивских островов – город Мале. При подлёте я взглянул в иллюминатор и обомлел: взлётно-посадочная полоса аэропорта Мале проложена прямо в океане! Это было захватывающее зрелище. Казалось, что мы садились прямо на воду.

По прилёте в аэропорт Мале я отыскал стойку моего туроператора. Там меня ждала неприятная новость: на острове, который значился в моей путёвке, мест не оказалось, и мне предлагалось ехать на другой остров. Я стал было выражать своё неудовольствие, но меня успокоили: там, дескать, лучше. Я не стал упираться и сел в небольшой катер, который и должен был доставить меня на другой остров.

И вот я плыву по Индийскому океану. Вопреки моим опасениям никакой «тропической жары» я не ощутил. Напротив, меня охватило чувство необычайного комфорта. Несмотря на яркое солнце, было совсем не жарко из-за постоянно обдувавшего меня свежего ветра. Как я потом выяснил, температура воздуха в тех краях не превышает 30 градусов Цельсия. Так что никакой «бани».

Умиротворённый климатическим фактором, я стал всматриваться в необъятные океанские просторы. И здесь меня ждало очередное захватывающее зрелище. Я увидел небольшую рыбу, которая плыла рядом с нашим катером. Вдруг она выплыла на поверхность воды и… полетела, взмахивая плавниками, которые оказались крыльями. Зрелище это было настолько фантастическим, что у меня даже не мелькнуло никакой мысли в этой связи. Постепенно в глубинах своей памяти я отыскал информацию о том, что бывают «летающие рыбы». Эта спасительная мысль помогла мне укрепиться в убеждении, что я ещё не сошёл с ума и всё это происходит со мной на самом деле.

Когда мы прибыли на остров, было уже темно. Нас встречали официанты с подносами, на которых был стакан охлаждённого сока и, как мне поначалу показалось, небольшой «рулетик». Я очень обрадовался, поскольку еда, которую подавали в самолёте, оказалась несъедобной, и к моменту моего прибытия на остров я порядком проголодался. Пригубив сока, я жадно набросился на «рулет». Но он оказался таким жёстким, что все мои попытки отгрызть от него хоть какой-нибудь кусок оказались тщетными. Здесь явно было что-то не так. Я оглянулся и увидел, как прибывшие гости неторопливо разворачивали этот «рулет», который на моих глазах превращался в… ароматизированную салфетку, которой они затем тщательно обтирали лицо.

Это была забавная метаморфоза. Но мне было не до смеха: очень уж хотелось есть. Я зашёл в администрацию и спросил где и когда здесь можно поужинать? Мне вежливо ответили: «Извините, сэр, но ужин уже закончился» и, пожелав мне «спокойной ночи», вручили мне ключ от моего номера. Закусив удила, я покорно поплёлся за room-boy’ем[1], который нёс мой чемодан.

Мой номер представлял собой второй этаж двухэтажного бунгало с большим окном, за которым высились кокосовые пальмы. Но более всего меня порадовал графин с питьевой водой, – всё, что у меня оказалось на обед и на ужин в тот день. Я стал укладываться спать, но от голода и чрезмерной усталости не мог заснуть. Кроме того, меня здесь подстерегала ещё одна неприятность.

Я вдруг услышал, вернее сказать, ощутил постоянный и навязчивый гудящий звук, который проникал во все уголки моей просторной комнаты. Обладая абсолютным слухом, я без труда определил, что это был ми-бемоль малой октавы. Но это «открытие» меня ни в коей мере не спасало. Я уже сталкивался с подобными явлениями, и я понял, что это гудят трубы, которые резонируют с водонагнетающим насосом. Я попытался лечь «наоборот», т. е. головой туда, где должны быть ноги, я передвигал кровать с места на место, но всё было напрасно: гудение не уменьшалось. Наконец, мне удалось найти местоположение, где этот звук был как будто не так  навязчив. «Всё-таки рая в чистом виде не существует», – подумал я, глядя на кокосовые пальмы, маячившие за окном, и забылся тяжёлым, тревожным сном.

Наутро, позавтракав, я прямиком отправился в администрацию с твёрдым намерением высказать им всё, что я о них думаю. Потребовал управляющего. Через несколько минут ко мне вышел небольшой смуглый человечек, с пузиком, чем-то похожий на слоника. На груди его был значок с надписью: «Front Office Manager»[2]. На лице его была озабоченность. «Добрый день, сэр. Чем я могу Вам помочь?» – обратился он ко мне.

Тут я выдал ему весь свой заготовленный текст по пунктам. «Во-первых, меня вчера не покормили ужином, и я весь день ничего не ел и т. д. Во-вторых, в номере гудели трубы, и я всю ночь не спал. И вообще… – я завершал своё выступление, как мне казалось, совершенно убийственным аргументом, – и вообще, согласно путёвке, я должен был ехать на другой остров, а меня почему-то прислали сюда. И я требую, чтобы меня немедленно доставили в положенный мне пункт назначения!» Последнее предложение уже не было заготовкой – оно родилось в «полемическом задоре».

«Слоник» (на самом деле его звали Рави) терпеливо выслушал всё это моё «наболевшее» и затем мягко, так же по пунктам, стал разваливать стройную конструкцию моих обвинений. «Извините, сэр, но Вас должны были покормить. Однако это не наша вина, а вина Вашего русского гида, которая не проследила за этим. Что касается труб, то нет проблем, мы Вам заменим номер. Причём Вы можете менять номера так часто, как Вы этого пожелаете. Вы хотите поехать на другой остров? Нет проблем. Если Вы хотите, мы Вас немедленно доставим туда. Но поверьте мне, сэр, – по-видимому, он решил закончить свою речь столь же «убийственным» аргументом, – лучше, чем на нашем острове, Вам не будет нигде».

Мне было решительно нечего возразить. Я был совершенно обезоружен, и от моего негодования не осталось и следа. Мне уже несли ключ от другого номера. Поблагодарив управляющего, я взял ключ и пошёл искать своё новое жилище. Я нашёл его не без труда. Хотя остров был круглый, ряд бунгало, располагавшихся вдоль берега, в каком-то месте прерывался, образуя некий тупик. Моё бунгало – на этот раз это был обособленно стоящий одноэтажный домик – оказалось как раз последним в этом ряду. Дальше начинались мангровые заросли. «Сюда, наверное, и волк не забегал», – почему-то подумал я, несмотря на всю абсурдность такого предположения. Войдя в номер, я обнаружил на столе огромную вазу, полную разнообразных фруктов. К сему прилагалась записка: «Алексею от администрации». Я прислушался: никакого гуда не было.

Немного отдохнув, я отправился на пляж – мне не терпелось окунуться в океан. Пляж проходил по всей окружности острова, так что от любого бунгало он был буквально в двух шагах. И вот за полоской белоснежного песка открылась изумрудная, зыбкая гладь лагуны. Недолго думая, я полез в воду, но тут же остановился в недоумении. Вода была совершенно прозрачная, и я увидел, что дно лагуны было  почти сплошь «усеяно» скатами. Я оглянулся на отдыхающих, находившихся на пляже, в поиске совета, но все были заняты своими делами, и на меня никто не обратил внимания. Что было делать? Несмотря на мелководье, я сразу же поплыл, стараясь не касаться дна.

Отплыв на некоторое расстояние, я наткнулся на заросли кораллов. Они не поднимались над водой, но вершины их были совсем близко от поверхности, так что я мог погладить эти шершавые и хрупкие существа. Вскоре я совсем освоился в лагуне и безмятежно лежал на воде. Внезапно я осознал, что так недолго и «сгореть», и поспешил обратно на берег, чтобы укрыться в тени пальм.

Остров этот был небольшой – его можно было обойти по окружности примерно за полчаса. Дорожки на нём пролегали в тени пальм, и они были обсажены цветущими кустами, источавшими тонкий, неповторимый аромат.

Климат там, как я уже отмечал, – мягкий и комфортный (конечно, для «практически здорового» человека), а температура не только в течение суток, но и в течение года колеблется в пределах от 26 до 30 градусов Цельсия. Там бывает даже, можно сказать, прохладно, так что порой хочется накинуть на себя какую-нибудь футболку. Это бывает, когда солнце, закончив свою «работу», скрывается за горизонтом, а океан ещё не начал отдавать своё тепло, накопленное за день. Ещё говорят, что летом там выпадает больше дождей. Во время моего там «зимнего» двухнедельного пребывания не было ни одного.

Океан там удивительно тёплый и ласковый. Температура воды в нём такая же, как и температура воздуха. Там не бывает больших волн. Прилегающая к острову акватория отгорожена от открытого океана коралловыми рифами, которые надёжно охраняют лагуну от штормов.

Океан полон жизни, причём на всех уровнях. Это проявляется не только в изобилии всевозможных видов рыб и других живых существ, видимых глазу. Когда идёшь по кромке пляжа в тёмное время суток, шлёпая по воде, яркие снопы искр разлетаются из-под ног во все стороны. Это – микроорганизмы (да простят мне этот и прочие подобные прозаизмы).

Ночное небо Мальдив завораживает множеством непривычных и странных созвездий. Конечно, Южного Креста там не видно – всё-таки это ещё северное полушарие. Но, например, Кассиопея там почему-то перевёрнута с «ног на голову», что делает её похожей на бегущего льва.

И всё же главное богатство Мальдив – это люди. Среди отдыхающих на «моём» острове были представлены в основном немцы, французы и буры (южноафриканские голландцы). У них наблюдалось своеобразное «разделение труда». Немцы, как правило, лежали под пальмами и читали книжки. Французы бродили по дорожкам. Буры постоянно куда-то уплывали на подводную охоту. В социальном плане основной контингент отдыхающих острова составляли крупные бизнесмены и отставные высокопоставленные чиновники. Так что остров этот оказался весьма престижным местом отдыха.

Все были необычайно вежливы и доброжелательны и всегда улыбались при встрече. И я отвечал столь же вежливо: «Guten Tag!» – немцам или «Bonjour!» – французам (с бурами я непосредственно не сталкивался). Иногда завязывался разговор, и даже складывалось какое-то подобие дружеских отношений. Вот когда я пожалел, что, кроме английского, я никаких других языков толком не знаю. В первый же день моего приезда на остров какой-то немец сочувственно заметил: «Ich sehe, daß Sie sehr müde von der Reise sind»[3]. На что я ответил ему что-то вроде: Ja, ja, natürlich[4]. Или как-то раз одна французская семейная пара никак не могла разобраться в работе джакузи, и они обратились ко мне за помощью. Я с умным видом взглянул на джакузи, которое видел впервые в жизни, и, отчаянно пытаясь воскресить все мои познания во французском, наконец, выдавил из себя: «Pressez le bouton[5]».

Но чаще всего мне доводилось беседовать с одним высоким пожилым французом. Он, как оказалось, был другом бывшего президента Франции Жискара д’Эстена и участником Сопротивления. Он рассказывал мне о различных эпизодах Второй мировой войны, о лишениях и потерях, которые ему пришлось пережить. Рассказ его был очень эмоциональным, он постоянно сбивался на французский, и на глазах его часто выступали слёзы.

Вообще, западные люди мне показались людьми более непосредственными и в чём-то даже более беспомощными по сравнению с нашими. Более того, я как будто ощутил атмосферу некоего всеобщего человеческого братства. И, как ни старался, я так и не смог за  «личиной» приличия и доброжелательности разглядеть «звериный оскал империализма», которым нас так долго пугали.

Что касается обслуживающего персонала, то здесь также можно было заметить разделение труда. Квалифицированный персонал в основном комплектовался из представителей Шри-Ланки, в то время как коренное население, как правило, подвизалось на поприще рум-боев, официантов и проч. Я имел случай в этом не раз убедиться. В частности, когда я вызвал электрика, я встретил его традиционным мальдивским приветствием: «Halu kihene» [´halu´kihene]! На что он вместо обычного «Barabaru» [ba´rabaru] недоумённо возразил: «Sorry, what?»[6] Так я понял, что языком межнационального общения на Мальдивах всё же является английский.

«Неквалифицированные специалисты» также отличались культурой и обходительностью. Когда кто-то из работников заметил, что я выношу из столовой несколько булочек, он, улыбаясь, спросил: «Are you going to feed fish?»[7]  По крайней мере, там никто не пытается обыскивать Вас при выходе из столовой, как это делается, например, в некоторых гостиницах «Хилтон».

Кроме того, среди официантов там можно встретить много подрабатывающих студентов. Незадолго до моего отъезда с одним из них у нас состоялся следующий диалог:

  • Абдулла, что тебе прислать из России?
  • Если можно, книги, сэр.
  • Какие книги?
  • По истории, сэр. В частности, меня интересуют взаимоотношения Сталина, Бухарина и Троцкого.

Вот такой там был «неквалифицированный» персонал. Конечно, не все среди них были такими продвинутыми. Простоватый официант Хамид, например, просил прислать ему «а Russian lady»[8].

И вот пришло время, когда «влачить задумчивую лень» мне оставалось всего один день. В последний раз я проходил по тенистым дорожкам острова. Тут я увидел работника, который сбивал с пальм созревшие кокосы. Я уже знал там всех работников и, как обычно, окликнул его: «Halu kihene, Ахмет!» «Barabaru», – ответил он, продолжая свою работу. На этот раз мне почему-то не хотелось ограничиваться приветствием, и я завёл светский разговор уже на английском:

  • А скажи-ка, Ахмет, есть ли в лагуне акулы?
  • Что Вы, сэр, никаких акул тут нет.
  • Но, Ахмет, ты можешь быть со мной откровенен. Ведь я завтра уезжаю, и мне хотелось бы знать правду.
  • По правде говоря, сэр, акулы есть. Но они далеко в океане и никогда не заходят в лагуну.

И тут я решил взять его на испуг:

  • А ты знаешь, Ахмет, я вчера видел акулу в лагуне.
  • В самом деле? Вообще, честно говоря, они иногда действительно заходят в лагуну. Но, эти акулы… они…very friendly[9], – завершил

фразу Ахмет, сам удивляясь своей находчивости.

Вечером накануне отъезда я спросил Рави: «Где здесь можно посмотреть новости?» Дело в том, что в номерах там телевизора не было, и всё это время я был совершенно оторван от внешнего мира. С одной стороны, это способствовало полноценному отдыху. С другой стороны, в России тогда было неспокойно. А ведь у нас после либералов к власти обычно приходят большевики или ещё кто-нибудь в этом роде. В общем, грубо говоря, мне было интересно знать, не расстреляют ли меня сразу по возвращении. Рави сказал, что телевизор есть в посёлке обслуживающего персонала, который находится в середине острова. Так что я направился туда.

При входе в посёлок я заметил небольшую мечеть. Рядом с ней стоял человек в чалме и в расписных чувяках с загнутыми носами. «Наверное, мулла», – подумал я. Но тут меня пригласили в их столовую, где и стоял телевизор. Посмотрев новости и убедившись, что в России ничего «такого» не произошло, я пошёл назад к себе в бунгало собирать вещи.

Когда я открыл дверь своей комнаты, я обомлел: кровать моя вся утопала в цветах. Подойдя к ней, я обнаружил довольно пространное послание, начинавшееся так: «Der frend, tuday is yor last nigt…»[10] Оправившись от первоначального шока, я уже спокойно рассудил: это мой рум-бой напоследок решил сделать мне приятное, и он сделал это, как мог, как подсказывало ему его сердце. Впрочем, скорее всего, он проделывал такие «штуки» со всеми своими гостями перед их отъездом, и я вряд ли здесь был исключением. Ежедневная практика была такова, что после уборки постели рум-бой оставлял у подушки какой-нибудь цветочек и открытку, на которой было отпечатано пожелание «спокойной ночи» на нескольких языках: «Good night!», Gute Nacht!», «Bonne nuit!» и т. д.

Наутро мне опять пришлось участвовать в разборках с администрацией, на сей раз в качестве переводчика. Один из крупных предпринимателей из Челябинска (пожалуй, это был единственный россиянин на острове) заявил, что его рум-бой украл у него 300 долларов. В этой связи он отказывался платить свой долг отелю. Мне уже не раз приходилось участвовать в указанном качестве в различных переговорах, так что я знал, в какой мере результат их зависит от того, как переводить. Сторону отеля представлял Рави, и я, как мог, его поддерживал.

Надо сказать, он и здесь оказался на высоте. Он спокойно, но убедительно разъяснил установленный порядок действий в таких ситуациях, в соответствии с которым гость должен заплатить сейчас, а уже по возвращении на родину должен предъявить претензии своему туроператору. Не знаю, изучал ли Рави логику, но для подкрепления своей позиции он прибег к так называемому аргументу ad hominem[11]. «Если Вы не заплатите сейчас,  – мягко настаивал он, – то эту сумму вычтут из зарплаты нашего бухгалтера, которая и без того небольшая, а у него ведь голодные дети в Бангладеш» и т. д. В конце концов, предприниматель «сдался» и заплатил.

И вот мы отплываем с острова. Напоследок я сказал Рави: «Когда я приехал сюда, я не знал куда деться и требовал увезти меня на другой остров. Теперь же я говорю: «I just hate leaving this place»[12].

Узнав, что я уезжаю, работники отеля говорили мне: “We’ll be missing you, sir[13]”. Я понимал, что это была дежурная вежливость. Но как это мне, выходцу из «совка», грело душу!

Тем не менее главная неприятность моего путешествия поджидала меня в аэропорту города Мале. Выяснилось, что при вылете необходимо заплатить аэропортовый сбор в размере 10 долларов. Наш непутёвый гид не предупредил об этом, у меня же к этому моменту никаких иностранных денег уже не осталось. Что делать? Я разыскал нашего гида, но она сказала, что «знать ничего не знает» и «из своего кармана платить за меня не собирается». Осознавая всю безысходность своего положения, я понуро бродил по зданию аэропорта.

Вдруг я увидел кучку мальдивской молодёжи, о чём-то оживлённо беседовавшей. Я подошёл к ним и, пересыпая свою речь тысячами извинений, мешая английские и мальдивские слова, поведал им о своей печали. Поняв, в чём дело, молодые люди тут же стали шарить по своим карманам, вынимая оттуда кто доллар, кто два. Вскоре искомая сумма была собрана и передана мне. Я не верил своему нечаянному счастью и решительно не знал, как их благодарить. Но они уверили меня, что «It’s OK» и «Don’t’ worry»[14]. Вот почему мой рассказ о Мальдивах имеет подзаголовок: «Страна, перед которой я вечно в долгу».

Итак, мой обратный путь был свободен. Я оплатил аэропортовый сбор и приступил к выполнению необходимых формальностей. И только тогда я заметил, как много женщин работают в аэропорту города Мале. И каких! Красота и стройность их не поддаются описанию. Причём подчёркивала их красоту необычная униформа: открытые части тела у них были окутаны лёгкой вуалью, что делало их похожими на добрых фей.

Наш самолёт делает прощальный круг над мальдивской столицей. Я вижу здание правительства с развевающимся мальдивским флагом. Прощайте, милые Мальдивы! Хоть и не «в чистом виде», а всё-таки рай…

В заключение следует сказать, что связь с Мальдивами у меня не прервалась. Мы довольно долгое время переписывались с Рави. Мне даже довелось познакомиться с его братом, когда я находился в древней столице Шри-Ланки – городе Канди. Но это уже другая история.


[1] Room-boy (рум-бой) – должность в гостиницах некоторых южно-азиатских стран, совмещающая носильщика и горничную. Занимать эту должность, как и прочие должности в гостиничном секторе этой страны могут только мужчины.

[2] Менеджер по работе с клиентами.

[3] «Я вижу, что Вы очень устали с дороги» (нем.).

[4] «Да-да, конечно» (нем.).

[5] «Нажмите кнопку» (фр,).

[6] «Простите, что?» (англ.).

[7] «Вы собираетесь кормить рыбок?» (англ.).

[8] «русскую женщину» (англ.).

[9] «очень дружелюбны» (англ.).

[10] «Дорогой друг! Сегодня твоя последняя ночь»… (исковерк. англ.).

[11] «к человеку» (лат.).

[12] «Я не хочу уезжать отсюда» (англ.).

[13] Мы будем по Вас скучать (англ.).

[14] «Всё нормально, не волнуйтесь» (англ.).

 

The Wonderful Maldives

(A Country I am Indebted to Forever)

It so happened that my first travel abroad was to the Maldive Islands. I had spend most of my lifetime in the Soviet Union and had not been part of the elite of that peculiar society. So, I could only dream of travelling, say, to the nearest and socialist Bulgaria, not to mention the Maldives.

When I was employed at the International Department of the Institute for Medical Genetics, my immediate boss, who treated me kindly, once said to me: “Alexei Yefimovich, I’ve made you a ceiling”. It meant my pay being raised to the upper limit. On the one hand, that was happy news. On the other, I was losing any chance of further pay rise.

My “ceiling” made up 160 roubles per month. It was money you could live on rather comfortably by Soviet standards.

But such “luxuries” as a car, a dacha, or foreign travels were out of the questions. Besides, common people here were not allowed to travel abroad for no specific reason. Therefore, I could not surmise that within a few years I will find myself in theMaldives.

The Gorbachev “perestroika” stormed into the usual course of events. The borders opened. I was fixed up with a well-paid job, obtained a foreign passport, and decided to go for my very next holiday abroad. Then a question arose: “where?” The majority of our people, if they were me, would surely chooseEurope. But my reasoning was as follows: “Europeis the same asRussia, only better”. In the meantime, I was lured by other cultures and other religions. At about that time, a relatively cheap voucher to theMaldiveswith full board turned up. And I grabbed it.

When I told my friends that I was going to theMaldives, not all were quick enough to realize what islands exactly were at issue. Some of them thought it was theMalteseIslands, others, that it was theMalvinasIslands, but as far as theMaldivesproper were concerned, hardly anyone seemed to have heard of such.  But when they sorted out what’s what, they started to alarm me. They alleged that there was a 30-degree heat persisting there, that the climate there was humid, in general, like a hothouse. I was downright scared. But it was too late to draw back. As the saying goes, the die was cast.

So, I am riding to the Sheremetyevo-2 international airport. There were times when I used to go there to meet or see off foreign guests. Now it is me, I myself, am going abroad. I did not believe until the very last moment that I would be allowed out. I took not only my foreign passport, but also my internal passport along, although experienced people had assured me that the latter would not be needed at the airport.

A miracle had happened! I had passed through passport control and found myself in the airport’s international zone, where ”duty free” goods were sold. But it was not until I had got aboard the plane, or rather, until the plane had taken off that I finally believed in the reality of what was going on.

The route to theMaldivesran through theUnited Arab Emirates, so our plane landed in this country’s capital cityDubai. TheDubaiairport welcomed me with multi-lingual polyphony. I had never seen so many foreigners in one place before. Especially frequently I came across men wearing white clothes. “Sheiks”, – flashed across my mind. I also remember a prominently displayed huge portrait with three faces on it, featuring apparently the then rulers of the UAE. If it was not for the national peculiarity, this trio could be taken from a distance for our Marx-Engels-Lenin triad. Staying in my memory also is long one-level escalator which could take you together with you luggage from one end of the airport to the other – a very convenient thing.

I should say, the surrounding landscape of the Emirates did not fill me with enthusiasm. It was a desert with oil rigs sticking up here and there. The Gulf was discernible in the distance. “Looks like our CrimeangulfofSivash”, – I thought to myself. And yet, it was warm, about 20 degrees Celsius, which alone makes one glad. My first travel “from winter into summer” began.

Soon I found myself aboard a small and cosy airplane heading for Male [´ma:le], the capital city of theMaldiveIslands. When approaching I looked through the window and got stupefied – the Male airport’s runway was laid out not on the land, but right in the ocean! It was a breathtaking sight. As if we were landing on water. Click on the link:

http://www.youtube.com/watch?v=egrlsJNH7sE

On arrival in the Male airport, I found out my tour operator’s counter. There, an unpleasant piece of news lay in wait for me. It turned out that in the island mentioned in my voucher there were no vacant hotel rooms left, and I was offered to sail to a different island. I tried to show my dissatisfaction with this mess, but they calmed me down, saying that there were better conditions there. I was already rather tired by then and did not feel like kicking up a stink over it. So, I got aboard a boat which was due to take me to “another” island.

And now I am sailing in theIndian Ocean. Contrary to my apprehensions, there was no “tropical heat” felt. Quite the reverse, a feeling of exceptional comfort crept over me. Despite the sun shining brightly, it was not hot at all, because of a fresh breeze continuously fanning me. As I found out afterwards, the air temperature in those places did not exceed 29 degrees Celsius. So, there is no “hothouse” whatsoever.

Appeased by the climatic factor, I started peering at the vast expanses of the ocean. And there another exciting show was lying in wait for me. Soon I saw a medium-size fish gliding side by side with our boat. All of a sudden, the fish surfaced and… flew off flapping its fins which turned out to be wings. The sight was so fantastic that no idea flashed across my mind in this connection. Gradually, I dug out of the depths of my memory some evidence of there occurring of the so called “flying fish”. This salutary idea helped me consolidate myself in the conviction that I had not yet gone off my head and all that was happening to me was for real.

When we arrived in the island, it was already dark. We were met by the waiters bearing trays on which there was a glass of cooled juice and, as it at first seemed to me, a little roll. I was very glad, because the meals served aboard the plane proved inedible, and by the time I got to the island, I felt pretty hungry. Having taken a sip of juice, I greedily attacked the “roll”. But it appeared to be so tough that all my attempts to bite off even if the smallest possible piece of it proved fruitless. Something was patently wrong with it. I looked around and saw how the newly arrived guests were unhurriedly unrolling this “roll”, which before my eyes was changing into… an aromatic napkin, with which they then thoroughly wiped their faces.

It was a funny metamorphosis. But I was in no mood for laughter, and my hunger grew even stronger. I looked in reception and asked where I could have dinner there. They politely answered: “Sorry, sir, but dinner is over for today”. Having wished me a “good night sleep”, they handed me my room key. Having taken the bit between my teeth, I obediently trudged after a room-boy who was carrying my suitcase.

My room represented the 2nd floor of a small 2-storey bungalow. The room has got a big window, outside of which coconut palms were rising. But what made me glad most of all was a carafe full of drinking water – all that was left for me to have for lunch and for dinner on that day. I went to bed, but could not fall asleep, try as I might, because of hunger and overtiredness. Besides, another trouble was lying in wait for me here.

Suddenly I heard, or rather felt, some continuous and intrusive humming sound, which seemed to be penetrating into all the corners of my room. Given a perfect pitch, it was quite easy for me to determine that it was the E-flat in the small octave. But this “discovery” did not mean to bring me any release whatsoever. I had already come across such phenomena, and I grasped quickly that the buzz was coming from the water pipes that resonated with the pumping station. I tried to change my positioning in bed, putting my head where feet were supposed to be, I moved the bed around, but all was in vain. The buzzing noise showed no sign of abating.  At last, I seemed to have found a place where this sound was kind of not so intrusive. “And yet, there cannot be paradise in its pure form” – I thought to myself, looking at the coconut palms looming outside the window, and dozed off into a painful and uneasy sleep.

In the morning, having had breakfast, I went straight to reception with a firm determination to kick up a stink over all troubles they had caused me. I demanded that the manager be called. In a few minutes a swarthy little man, with a tummy, came out, looking a bit like a chocolate elephant. He wore a badge inscribed “Front Manager” on his breast. His face expressed anxiety. “Good morning, sir. Can I help you?” – said he. This is where I delivered all my prepared text, point by point.

“Firstly, – I was orating, – I was not served dinner yesterday, whereas I had not eat anything all day long. Secondly, the water pipes were humming in my room all through the night, so I could not fall asleep even if for a moment. And in general…, – I was finishing my speech with, as it seemed to me, the most crushing argument, – in general, it is  another island that is mentioned in my voucher as the point of destination, and I’ve got no idea why on earth I was sent here. So, I demand that I be taken to the prescribed point of destination without delay”. Actually, the last phrase had not been prepared, it was “born” in the heat of the argumentation.

The “chocolate elephant” (actually, he was called Ravi) patiently listened to my grievances. Then he gently, in a similar way, point by point, started to shatter my well-composed accusatory construction. “I’m sorry, sir, but you had to be served dinner. It is not our fault, however. It is your Russian guide who had to see this done. As far as the pipes are concerned, no problem, you can change your room. And you can do this as often as you may like. Finally, if you want to go to the other island, we can take care of it. But, trust me, sir, – apparently, he wanted to finish his response with an equally crushing argument, – you’ll nowhere feel so good, but on this island”.

I could hardly say anything against that. I was disarmed altogether, and my indignation vanished into thin air. I was already being handed another room key. Having thanked the manager, I took the key and went to seek my new dwelling. And, I should say, it proved not so easy to find it. Although the island was round-shaped, a row of bungalows situated along the coast, got broken in some place, forming a certain dead-end. My bungalow – this time it was an individual little house – turned out to be the last in the row. Farther, there was mangrove brushwood. “Hardly a wolf had ever run so far into here”, – I thought to myself, despite the complete absurdity of such an assumption. Having entered my room, I saw a bowl on the table full of various fruit. A note was attached hereto which read: “To Alexei from administration”. I harkened – there was no “humming” heard.

Having had a little rest, I walked to the beach – I could not wait to have a dip in the ocean. The beach was situated along the island’s entire circumference, so it was literally a few steps away from any bungalow. And now, beyond a strip of snow-white sand the emerald-green, rippled surface of the lagoon opened up. Without a moment’s hesitation, I got into the water. But I stopped as quickly in bewilderment. The water was absolutely transparent, and I saw that the lagoon’s bottom was almost everywhere “strewed” with skates. I looked around at the holiday-makers on the beach, searching for advice, but everyone was seeing his or her own “business”, and no one took any notice of me. What was I to do? Despite a shoal, I swam off, trying not to touch the bottom.

Having swum at some distance away from the shore, I stumbled on a coral thicket. The corals did not rise above the water surface, but their tops were quite near it, so I could stroke these coarse and brittle creatures. Before too long, I started to feel quite at home in the lagoon and was just peacefully lying in the water. Suddenly it occurred to me that I could easily get sun-burnt this way, and hurried back to the shore to hide in the shadow of the palms.

The island was rather small – one could walk round it in a matter of half an hour. The paths on it run in the shadow of the palms and are planted round with flowering bushes that exhale delicate and inimitable scent.

The climate there, as I have already mentioned above, is mild and comfortable (surely, for “apparently healthy” individuals), with the temperature, not only during the day and night, but also throughout the year, fluctuating within 27 and 29 degrees Celsius. There are moments there when it is a bit “cool”, if one may put it that way, so you sometimes would like to slip on a T-shirt. In particular, it occurs when the sun, having finished its “work”, retreats beyond the horizon, while the ocean has not yet stated to give back the warmth accumulated over the course of the day. Also, it is said that in summer the rainfall is heavier there. During a “winter” fortnight that I spent there, there was none.

The ocean there is wonderfully warm and tender. Its water temperature is the same as that of the air. There are no big waves there. The water area adjacent to the island is fenced off from the open ocean by coral reefs, which reliably protect the lagoon against storms.

The ocean is full of life, and at all levels. It shows not only in the abundance of various species of fish and other living beings visible to the naked eye. When you walk along the beach in the dark, splashing through the water, you can see bright sparks flying away from under your feet. These are microorganisms (may I be forgiven for using this and other prosaisms).

The night sky of the Maldives enchants one with the multitude of strange and unusual constellations. Certainly, you will not find there the South Cross – it is still the northern hemisphere. Nevertheless, Cassiopeia, for example, is for some reason turned upside down there, which makes it look a bit like a running lion.

And yet, the main wealth of theMaldivesis the people. Holiday-makers on “my” island were largely presented by Germans, the French, and Boers (the South-African Dutch). Among them, a kind of “division of labour” could be observed. Germans, as a rule, were lying under the palms and reading books. The French were wandering along the paths. And Boers would continuously sail away somewhere – apparently for underwater hunting. Socially, this contingent was chiefly made up of prominent businessmen and retired high-ranking officials. So, the island proved to be a quite prestigious and, probably, costly holiday destination.

Everyone was immensely polite and forthcoming, and always smiled at me. I responded as politely and smiled back, saying: “Guten Tag” or “bonjour” (I did not happen to bump straight into the Boers). Sometimes a conversation would begin, and even some kind of friendly relationship would be established. This is where I was especially sorry that I did not speak properly any other language, except English. On my arrival there, some German sympathetically remarked: Ich sehe, Sie sind sehr müde von der Reise1. To which I answered him something like Ja, ja, natürlich2. Or there was another occasion, when a French couple could not figure out how to set a Jacuzzi going and asked me for help. Having adopted an air of competence, I looked at the device, which I saw for the first time in my life, and, desperately trying to revive all my knowledge of French, at last, constrained myself to utter: Pressez le bouton3.

But especially often I would happen to talk to a tall elderly Frenchman. He turned out to be a friend of the former French president Valerie Giscard d’Estaing and a participant in the Resistance movement. He would vividly describe various episodes of the Second World War and tell me about hardship and bereavements he had had to go through. His narration was always very emotional, he would continuously lapse into French, and tears would often well up in his eyes.

Generally speaking, “Westerners” seemed to me more spontaneous and somewhat even more helpless compared to our fellow people. Moreover, I felt an atmosphere of some world-wide brotherhood. And however hard I tried, I could never discern under the guise of politeness and amicability the “savage grin of imperialism”, which we had been scared with for so long.

As to the services staff, a division of labour could also be noticed there. Qualified employees were largely recruited from Sri Lanka, while the locals, as a rule, acted as room-boys, waiters, etc. I would have a chance to get added evidence of it. In particular, when I called an electrician, I greeted him with the usual Maldivian4: “Halu kihene” [´halu’kihene]! To which he, instead of the usual in such cases “barabaru” [ba´rabaru] replied with a puzzled look: “Sorry, what?” From it, I gathered that English still stayed as the cross-national communication language in the Maldives.

“Non-qualified” staff were also noted for their culture and polite manners. When some of the workers noticed me taking out of the dining hall a few buns, he just asked me, smiling: Are you going to feed fish? At least, no one would try to search you when you are leaving the dining hall, as the case may be with some Hilton brand hotels.

Besides, there are many college students there working as waiters. Shortly before my departure, I had with one of them the following talk:

  • Abdullah, is there anything I could send you from Russia?
  • Yes, sir. I would like books, if possible.
  • What kind of books?
  • On history, sir. In particular, the most interesting for me are the relationship between Stalin, Trotsky, and Bukharin.

This is the way the “non-qualified” employees may happen to be found there. Of course, not everyone of them was such “advanced”. The simple-minded waiter Hamid, for example, asked to send him a “Russian lady”.

And now, the time had come when I got only one day left to “drag my meditative leisure”. For the last time I was walking along the island’s shady paths. Suddenly I saw a worker who was knocking down ripe coconuts from the palms. I knew almost all the workers on the island by then, so I hailed him, as usual: Halu kihene, Ahmet. “Barabaru”, replied he, going on with his work. This time, I, for some reason, did not want to limit myself to just greeting, and started a conversation, now in English.

  • Tell me please, Ahmet, are there sharks in the lagoon?
  • Oh no, sir, there are none at all.
  • But, Ahmet, you can be absolutely frank with me. ‘Cause I am leaving tomorrow, and I would like to know the truth.
  • Frankly speaking, sir, there are sharks. But they’re far way in the ocean and never come into the lagoon.
  • Then I decided to give him a scare. You see, Ahmet, the point is that yesterday I saw a shark in the lagoon.
  • Really? It can’t be. But, after all, they sometimes may come into the lagoon. But these sharks, they’re… very friendly” – completed his phrase Ahmet, apparently, being himself amazed at his quick wit.

The night before my departure, I askedRaviif I could watch the news anywhere on the island. The point is that there were no TV sets in the bungalows, so I had been absolutely detached from the outer world throughout my stay there. On the one hand, this was conducive to full-fledged recreation. On the other,Russiawas going through troublesome times then. And our historical experience shows that after the liberals Bolsheviks may well come to power. Roughly speaking, I was wondering whether I would be executed immediately on return or not.Ravitold me that television could be found in the workmen’s settlement situated in the middle of the island. So, I headed there.

When entering the settlement, I noticed a small mosque, beside which there stood a man wearing a turban and decorated shoes with bent up toe tips. “Probably, it’s a mullah”, – I thought to myself. Soon I was invited into the canteen, where a TV set stood. Having watched the news and having received evidence that nothing extraordinary had happened in my homeland, I went to my bungalow to pack.

When I opened my room’s door, I got stunned – my bed was all buried in flowers. Having come up to it, I found a rather diffuse message, which began as follows: “Der frend, tuday is yor last nigt…,” and so on. Having recovered from the initial shock, I now reflected calmly: this is the way my room-boy decided to please me in the end, and he did it as he could, as his heart prompted him to. On second thoughts, he would most likely have prepared such “stagings” for all his guests before their departure, and I was hardly an exception here. The everyday practice was that after making the bed, a room-boy would leave beside the cushion a little flower and a card with good-night wishes printed in several languages: “Good night”, “Gute Nacht”, “Bonne nuit”, etc.

In the morning, I, again, had to take part in sorting things out with administration, this time as an interpreter. One of our tycoons from the city of Chelyabinsk (perhaps, the only Russian guest on the island) alleged that his room-boy had stolen from him 300 dollars. On these grounds, he refused to pay his hotel bills before leaving. I had more than once acted in the above capacity in my life, so I knew very well how much depended on how you interpret. The hotel’s side was represented byRavi, and I helped him, as far as possible.

This time around,Ravirose equal to the occasion, as he had always done. Quietly, but convincingly, he spelled out the procedure applicable in such cases, according to which a guest was supposed to pay on-site, and only on his or her return home lay pertinent claims to the travel agency. I am not sure if Ravi studied logic, but, to substantiate his position, he was sure to have resorted to the so called “ad hominem” argument. “If you don’t pay now, – he softly insisted, – this amount will be deducted from our accountant’s salary, which is not big as it is. And, because you know, he’s got hungry children inBangladesh”, and so on. In the end, the tycoon gave up and paid.

And now we are sailing off the island. Saying goodbye toRavi, I added: “When I arrived here, I didn’t know what to do and demanded to take me to another island. Now I’m just saying: I hate to leave this place”. As we were sailing farther and farther away from the shore, I nearly fell into a nostalgic mood. If I only had known that the major trouble of my trip was still lying ahead.

On our arrival in the Male airport it turned out that before leaving one had to pay an airport fee at the amount of 10 dollars. Our good-for-nothing guide had not warned us about that, and I had by then not a single dollar left. What was to be done? I found our guide, but she said that she “hadn’t got the faintest idea of what to do” and “was not going to pay for me out of her pocket”. Realizing all the hopelessness of my situation, I was wandering dismally along the airport building.

All of a sudden I saw a handful of Maldivian young men who were talking animatedly to each other. I came up to them and, interspersing my speech with thousands of apologies, mixing English and Maldivian words, imparted to them my grievance. Having gotten the point, the young men immediately started feeling in their pockets, pulling out some one dollar, some two. Soon the target sum was collected and handed to me. I did not believe my unexpected happiness and did not know how to thank them. But they calmed me down, saying “it’s OK” and “don’t worry”. That’s why my story about the Maldiveshas a subtitle: A Country I am Indebted to Forever.

So, my way back was free. I paid the airport fee and proceeded with completing other formalities. And only then I noticed how many women were working at the Male airport. And how beautiful and slender at that!  Interestingly, adding to their beauty was their uncommon uniform – their open body parts were shrouded with a light veil, which made them look like fairies.

Our plane is completing a parting circle over the Maldivian capital city. I can see the presidential palace with a waving flag. Farewell, my sweet Maldives. Although, not in its “pure form”, but still a paradise…

In should be said in conclusion that my relationship with the Maldives did not terminate at that point. We kept correspondence with Ravi for some time. Moreover, I even had an occasion to get to know his brother, when I was in the ancient capital of Sri Lanka, the city of Kandy. But that’s another story.

___________________________________________________

  1. I see you’re very tired of the road (Germ.)
  2. Yeah-yeah, of course (Germ).
  3. Press the button (Fr.)
  4. This language is otherwise called Dhivehi.

Шри-Ланка: красивая страна, но без «счастливых откровений»

Weligama1

Моё путешествие на Шри-Ланку (так с некоторого времени называется остров Цейлон) оказалось не таким удачным, каким оно могло бы быть. Неприятности начались с того, что мои «друзья», которые должны были со мной ехать, в последний момент отказались от поездки. Заплатив за них неустойку, я всё же решил ехать без них. В итоге у меня возник недостаток наличных средств, вынуждающий к строгой экономии, что, собственно, и явилось основной причиной моих злоключений. Во искушение поехать в Шри-Ланку меня во многом ввела объёмная и богато иллюстрированная статья в «The Financial Times», где эта островная страна характеризовалась как место приятных неожиданностей, нечаянных встреч и «счастливых откровений».

И вот я снова лечу в столицу Объединённых Арабских Эмиратов – город Дубай, где происходит пересадка на самолёт, следующий в столицу Шри-Ланки – Коломбо. Стыковка в Дубае была долгой. Я слонялся по зданию аэропорта, и тогда меня впервые посетило чувство, которое затем преследовало меня на протяжении всей моей поездки, – голод. К счастью, во время моих «слонений» по аэропорту мне удалось познакомиться с симпатичной русской семьёй, которая также направлялась в Шри-Ланку. Они были столь любезны, что угостили меня обедом. Когда время стыковки закончилось, мы обменялись адресами и разбрелись по разным углам салона самолёта, который держал курс на Коломбо.

По прилёте в ланкийскую столицу меня и ещё несколько прибывших пассажиров посадили в автобус, и вскоре я оказался в небольшой гостинице, расположенной на берегу океана. Это место называлось Негомбо, и  расположено оно к северу от Коломбо. Было уже темно, и, увы, меня там ждала та же неприятность, которая меня некогда постигла на Мальдивах: я прибыл слишком поздно, так что время ужина уже прошло, и, несмотря на все мои просьбы и упрёки, меня в тот вечер так и не покормили.

Спал я плохо, встал рано и, в ожидании завтрака, вышел на пляж. А там уже кипела жизнь: кто-то плавал, кто-то загорал, местная молодёжь играла в лапту (или бейсбол?), а повсюду ходили какие-то люди, предлагавшие различные товары или услуги или просто пожертвовать в какой-нибудь «благотворительный фонд». Я же засмотрелся на океанские волны: это было величественное зрелище. Это не было зыбкое зеркало лагуны. Океан можно сравнить с Балтийским или с Чёрным морем, но только во время шторма. Но то, что для внутренних морей является штормом, для океана – обычное состояние, так что, несмотря на громадные волны, в нём есть некое спокойствие. Мне захотелось искупаться, но меня охватила неуверенность: смогу ли я справиться с этими волнами?

Неожиданно меня кто-то окликнул: «Мистер Алексей!» Я очень удивился и поначалу никак не мог понять, кто же меня может знать в Негомбо? Но это обращались именно ко мне: за мной прислали микроавтобус, чтобы увезти меня  вглубь острова, согласно запланированному маршруту. Меня попросили собраться поскорее, так что не только вчерашний ужин, но и сегодняшний завтрак мне пришлось «отдать врагу».

Наш юркий микроавтобус, набрав крейсерскую скорость, мчался по просторам Шри-Ланки. Какая же кругом была красота! Для непредвзятого наблюдателя окружающий пейзаж вполне мог бы сойти за наш российский: те же поля, леса и озёра, и никаких пальм (последние росли лишь по берегу океана). Только всё это вечнозелёное и незамерзающее – в общем, то же, но без зимы (а между тем за бортом был декабрь). И вдруг я увидел нечто указывавшее на то, что я точно не в России. На просеку, где проходила ЛЭП, вышел слон. Да, это был тот самый слон, который ел траву, когда пришёл На-поле-он, как говорится в детской загадке. Мы остановились, чтобы полюбоваться этой сценой и сделать снимки. Сопровождавший меня гид попросил, чтобы я не выходил из автобуса. Тогда же я вспомнил, что на Руси «слонами» раньше называли лосей, так что опять же это странное родство Шри-Ланки с Россией угадывалось даже в этой, казалось бы, всецело экзотической сцене.

Мы двинулись дальше. Ужасно сифонил кондиционер, и я попросил его выключить. Снаружи температура была вполне комфортная, градусов 25, не больше, так что в кондиционере не было никакой необходимости. Несколько слов о ланкийских автомобильных дорогах. Они хорошего качества, но довольно узкие, примерно трёхполосные, и движение там левостороннее. Все ездят быстро и расходятся в последний момент, когда уже кажется, что столкновение неизбежно. Причём машины там расходятся не с правой, а с левой стороны. Так что езда по ланкийским дорогам напоминает аттракцион, в котором ты участвуешь, затаив дыхание и с замиранием сердца.

Мы ехали уже часа два, и я спросил, долго ли ещё нам ехать. Мне сказали, что ещё примерно столько же. Я удивился, ибо полагал, что Цейлон – остров небольшой, и нам давно уже пора было бы приехать куда-нибудь. Но Цейлон, как оказалось, – это не просто большой остров, а скорее небольшой континент. Я понял, что не дотяну до конца поездки, если не перекушу чего-нибудь. Я стал более внимательно изучать окружающий пейзаж именно на этот предмет. Тут я заметил, что на нашем пути часто встречались развалы, где продавались кокосы. Я попросил водителя остановиться у одного из таких развалов. Кокосы оказались очень дешёвыми. Я купил один и попросил продавца вскрыть его, чтобы я смог полакомиться кокосовым соком. Продавец ловким ударом мачете рассёк скорлупу и вставил в образовавшееся отверстие соломинку. Я с жадностью набросился на это экзотическое питьё. Но я был несколько разочарован: «кокосовый сок» оказался лишь слегка подслащённой водой, немного напоминавшей наш берёзовый сок (тогда я ещё не знал, что эта «вода» будет моей основной пищей почти на всём протяжении моего путешествия). Немного освежённый, я вернулся в микроавтобус, и мы продолжили наш путь.

Между тем окружающий пейзаж стал довольно резко меняться. То тут, то там вырастали огромные скалы, а вдали замаячили настоящие горы. Всё это немного напоминало предгорья Кавказа в районе нашего Кисловодска. Но если там преобладает голая степь, то здесь всё утопает в лесах. Мы приближались к одной из бывших столиц Шри-Ланки, которая называется Полоннарува. Впрочем, до «настоящих гор», равно как и до Полоннарувы, мы так и не доехали (точнее, проехали их стороной): мы свернули на какую-то боковую дорогу и вскоре оказались на территории отеля, расположенного прямо в лесу.

В моё распоряжение предоставили отдельно стоящее роскошное бунгало. И вообще вся территория отеля настраивала на экзотику: по забору разгуливали обезьяны-макаки, а вход «охранял» детёныш ягуара. На этот раз я прибыл вовремя: до обеда, правда, оставалось ещё некоторое время, но, по крайней мере, я был уверен, что на сей раз он меня не минует. А пока я искупался в бассейне, созданном, по всей видимости, на основе естественного болота. Возможно, это было ошибкой: вода была холодная, так что после купания я уже никак не мог согреться. Но обед оказался разнообразным и сытным. Кроме того, в зале были музыканты, которые подсаживались к столикам и исполняли произведения по желанию гостей. Я почувствовал себя настолько уверенно, что, когда они подсели ко мне, я сказал, что хочу спеть сам, и попросил их мне саккомпанировать. Я спел «Однозвучно гремит колокольчик», к всеобщему удовольствию всех присутствующих.

По возвращении в бунгало я почувствовал озноб. Я включил кондиционер, но он работал только на холод. В холодильнике я нашёл горячительные напитки, но они были очень дорогие. Чтобы согреть немного воды, я попробовал использовать мой кипятильник, но он не включался: розетка там оказалась с тремя отверстиями, в то время как  у вилки кипятильника было всего два контактных штыря. Я не стал беспокоить администрацию отеля, я напялил на себя всё, что мог, закутался в одеяло и забылся тяжёлым сном. Согреться той ночью мне так и не удалось, и проснулся я совершенно больным, со всеми признаками аденовирусной инфекции.

После завтрака мне стало немного лучше, и я пошёл исследовать окрестности. Погода в той местности была сырая, периодически накрапывал дождь, поэтому мне пришлось гулять под зонтиком. Всё это также не способствовало скорейшему выздоровлению. Я побрёл по просёлочной дороге, которая уходила в глубину леса. Конечно, было немного страшно, ибо я сознавал, что все эти слоны и ягуары, которых мы привыкли видеть в зоопарке, здесь обретались на воле. Но всё вроде было спокойно: окружающую тишину нарушало лишь щебетание птиц, так что у меня вновь возникло ощущение, что я в обычном «нашем» лесу.

Примерно через час ходьбы я увидел у дороги домик с окружавшими его хозяйственными постройками. Вскоре я заметил и хозяина, копошившегося в саду. Увидев меня, он поздоровался и пригласил «на чай». Я уже порядком устал к тому времени и, не раздумывая, принял его приглашение. Через минуту мы уже сидели около его дома и беседовали, как старые друзья. Когда он узнал, что я из России, то понимающе закивал и как будто даже обрадовался. Воспользовавшись таким случаем, я прежде всего решил приступить к изучению сингальского языка (у меня на этот случай с собой была тетрадка и ручка). Самаракун – так звали моего нового друга  – охотно мне помогал, показывая как английское, так и сингальское написание слов и выражений (в Шри-Ланке сингальский язык является официальным, английский лишь «приравнивается» к официальному и, насколько я понял, играет там примерно такую же роль, какую играет русский в наших среднеазиатских республиках). Впрочем, я не стал злоупотреблять гостеприимством Самаракуна и вскоре стал откланиваться. Напоследок я спросил: «Далеко ли отсюда знаменитый музей под открытым небом с изваяниями Будды, высеченными в скале?» «Совсем недалеко, – отвечал Самаракун, – я могу отвезти тебя туда на своём мотороллере». Я несказанно обрадовался его предложению, и мы условились, что завтра он за мной заедет в гостиницу в 10 часов утра.

Остаток дня я провёл в предвкушении завтрашней поездки. Однако состояние моего здоровья ухудшилось: к первоначальным симптомам прибавился ещё и кашель, который изводил меня долгими приступами. Наутро я вышел к входным воротам гостиницы в ожидании Самаракуна. Я ждал его в течение часа, но он так и не появился. Тогда я побрёл по направлению к его дому по уже знакомой мне лесной дороге. Там мне встретилась ватага местных ребятишек, которые играли не то в салки, не то в прятки. Я спросил у них: «Не видели ли вы Самаракуна?» «Он спит», – они отвечали со смехом, намекнув, что в данном случае не обошлось без «снотворного». Бедный Самаракун! По-видимому, я вчера его так напряг, что он, чтобы расслабиться, «наклюкался» кокосовым самогоном.

Я повернул назад. У входа в гостиницу я разговорился с охранником и поделился с ним своей печалью. Он сказал, что это не беда: Вас туда довезёт любой, причём за небольшую плату. И тут я догадался спросить: «А платный ли вход в этот музей под открытым небом? Он ответил утвердительно, причём назвал такую заоблачную  цену, что у меня пропало всякое желание куда-либо ехать.

Я лежал на диване в своём бунгало, переживая очередную неудачу. Вдруг я вспомнил, что это был последний день моего пребывания в этой гостинице и завтра мне уже надо будет отсюда съезжать. Через три дня я должен быть в конечном пункте моего путешествия – Велигаме (там для меня забронирована гостиница). А за эти три дня я предполагал побывать в ещё одной бывшей столице Шри-Ланки – Канди, где владельцем одной из гостиниц был брат моего мальдивского приятеля Рави. Итак, задача состояла в том, чтобы добраться до Канди наиболее дешёвым способом. Недолго думая, я пошёл на приём к директору гостиницы и, надсадно кашляя, поведал ему о трудностях своего положения. Директор оказался отзывчивым человеком. «Не волнуйтесь, – сказал, он, – завтра утром от нас уходит туда машина за продовольствием, так что мы доставим Вас в Канди в лучшем виде и совершенно бесплатно. Кроме того, – добавил он, – климат в Канди не такой сырой, и там Вам будет получше».

Остаток дня я посвятил изучению сингальского языка, используя записи, оставшиеся от нашей встречи с Самаракуном. Мне никак не удавалось запомнить традиционное сингальское приветствие:  «ко′хомада» – оно всё время путалось у меня с фамилией популярного у нас тогда политического деятеля – Ириной Хакамадой. Я также обратил внимание на схожесть некоторых сингальских слов с русскими. Например, шея – это «грива», кошка – «пуша». И это неудивительно: ведь наши языки происходят от единой индоевропейской основы. Но самое моё интересное лингвистическое открытие было связано со словом “мама”. Сингальцы по-своему истолковали это младенческое, бессмысленное шлёпанье губами. Если у большинства народов таковое действительно означает «мама», а у грузин – «папа», то у сингальцев оно означает «я». Отсюда следовал важный мировоззренческий вывод: в то время как многие народы изначально ориентированы на Родителя, сингалы изначально ориентированы на Себя.

Утром меня разбудили рано: грузовик уже был готов к отправке. Я сел в кабину водителя, и мы отправились в Канди. Эта очередная древняя столица Шри-Ланки находится примерно в 70 км к югу от Полоннарувы, в самой середине Цейлона. Сначала нас сопровождали горы, покрытые лесом, а затем всё чаще стали попадаться чайные плантации. Позавтракать я опять не успел и попросил водителя остановиться у одного из кокосовых развалов. Водитель замотал головой, и поначалу я подумал, что он возражает. Но вдруг я вспомнил, что это мотание головой у ланкийцев означает вовсе не отрицание, а именно согласие – примерно так же, как в Греции и в некоторых других средиземноморских странах. В отличие от средиземноморцев, ланкийцы качают головой не в горизонтальной, а в вертикальной плоскости.

Но вот из-за гор показалась долина с многочисленными постройками – мы въезжали в Канди. Мы без труда отыскали нужную мне гостиницу, и вскоре я уже входил в кабинет её хозяина. Последний, в отличие от своего брата, с которым я познакомился на Мальдивах, оказался вовсе не похожим на «слоника». Это был человек крупных габаритов, но вместе с тем подвижный и энергичный. Я передал ему привет от его брата, вручил один из сувениров, который я привёз из России, и рассыпался в комплиментах по поводу его гостиницы. При этом я подчеркнул, что она славится не только удобством проживания, но и своими низкими ценами. Возможно, моя речь возымела определённое действие, хотя, по всей видимости, недостаточное, чтобы сбить моего собеседника с делового тона на сентиментальный. «Такая-то цена Вас устроит?» – сухо спросил он. «О, более чем», – ответил я. Он начеркал какую-то записку и попросил меня передать её администратору.

Меня разместили в довольно уютном номере, так сказать, эконом-класса. Вместо окна под потолком во всю длину стены проходил сквозной проём, выходивший в галерею, опоясывавшую здание. У розетки опять было три отверстия. Я беспомощно посмотрел на рум-боя, принёсшего мой чемодан. Он сразу всё понял. Он взял шариковую ручку и сунул её в отверстие заземления: мол, теперь Ваш кипятильник будет работать. Я проверил – действительно работает. Ура! Теперь у меня всегда будет кипячёная горячая вода!

Несмотря на эту нечаянную радость, меня шатало от усталости, и, по всей видимости, у меня была высокая температура. Время завтрака я опять упустил, так что я решил выйти в город и поискать там дешёвой еды. Выходя из гостиницы, я  сильно раскашлялся. Ко мне подошёл администратор и сказал: «Сэр, Вам надо обратиться к врачу». Я ответил, что у меня нет денег на врача и что я пью аспирин. «Нет, – настаивал он, – с лёгкими не шутят: Вам надо пить антибиотики, а приём у врача у нас стоит не так дорого». «Но я не знаю, где здесь поликлиника», – продолжал я слабо сопротивляться. «Это недалеко», – успокоил меня администратор и подробно объяснил, как туда дойти.

Я довольно быстро нашёл поликлинику. Я попал на приём к терапевту, что было, в самом деле, совсем недорого. Аптека также находилась поблизости, и там я купил выписанные мне лекарства, включая антибиотики, цена на которые также не превышала разумных пределов. Затем я зашёл в продуктовый магазин, купил там недорогую еду и питьё и сразу же начал принимать таблетки. Вернувшись в свой номер, я неплохо перекусил и вдоволь напился горячей кипячёной воды. Наконец, я почувствовал приятное тепло, разливавшееся по всему телу, и вскоре забылся целительным сном. Так началось моё медленное выздоровление.

Наутро я почувствовал себя намного увереннее и, позавтракав, пошёл осматривать город. Прежде всего, мне конечно же хотелось посетить главную святыню буддистской религии – храм Зуба Будды, который находился минутах в пятнадцати ходьбы от гостиницы. Проходя по одному из переулков, я увидел дом с широко распахнутыми дверями и окнами, куда входили и откуда выходили люди. Я уже был немного избалован непринуждённой обстановкой, царившей в этой стране, где я ни разу не видел надписей типа «нельзя» или «запрещено», и, недолго думая, тоже зашёл в здание. Я попал в огромное помещение, напоминавшее концертный зал. На сцену поочерёдно выходили люди, и каждый из них напевал какую-нибудь мелодию. Я спросил: «Что здесь происходит?» «Съезд поэтов», – ответили мне. Но больше всего мне понравилось то, что там разносили бесплатную выпечку, которую я также не преминул попробовать.

При входе в храм Зуба Будды мне пришлось сдать на хранение мои кроссовки (услуга платная), а также подвергнуться личному досмотру (на севере страны в это время шла война с «тиграми освобождения Тамил-Илама», и власти, не без основания, опасались терактов). О том, что при входе в храм надо снимать обувь, меня предупредили заранее. Что же касается досмотра, то он был произведён настолько быстро и настолько изящно, что у меня это не вызвало никакого отторжения. Обстановка в храме была опять же непринуждённая: кто-то ходил, кто-то молился. Молитва у буддистов называется «медитацией», и выполняется она сидя в полной неподвижности, скрестив ноги, с закрытыми глазами и с ладонями, сложенными под подбородком (в буддизме внешние проявления религиозности сводятся к минимуму). Вы также можете поставить свечку (свечки здесь не горят, а чадят, и ставить их надо в отведённую для этой цели «песочницу»). Посередине храма, на возвышении, расположена рака, где хранится тот самый Зуб. К ней ведут ступени, на которых я наконец-то увидел запретительную табличку, которая гласила: «Please avoid sitting here»[1].

Побывав в храме, я решил просто побродить по улицам Канди. Моё внимание привлекла огромная белая статуя сидящего Будды, возвышавшаяся над городом, и я решил попробовать дойти до неё. Почти все встречные прохожие мне приветливо улыбались, особенно дети, которые улыбались «до ушей», сверкая своими белоснежными зубами. Вся эта смуглолицая толпа производила чарующее впечатление: улица расцвечивалась улыбками, подобно тому как цветы распускаются на весеннем лугу.

Но вот дорога пошла резко в гору. Я начал выбиваться из сил и понял, что не дойду до поставленной цели. Тут ко мне подошёл человек и начал что-то быстро говорить. Постепенно я понял, что он приглашает меня посетить фабрику по производству «лучшего в мире батика». Я стал было отказываться, говорить, что я очень устал, что я не здоров, что у меня нет денег и т. п. (тем более что я имел весьма смутное представление о том, что такое «батик»). Но человек заверил меня, что фабрика находится прямо в доме, у которого мы стояли, и гостеприимно распахнул передо мной дверь. Войдя в здание, я огляделся: в одном зале работали, а в другом была выставка-продажа. Я с умным видом походил по выставке, купил самый дешёвый батик и быстренько ретировался.

По возвращении в отель я увидел у стойки администратора буддистского монаха. Взглянув на меня, он поздоровался со мной почему-то по-русски. Я опешил. «Откуда Вы знаете русский язык?» – спросил я. «А я учился у вас… там, на Юго-Западной», – ответил он и, помахав мне рукой, вышел из гостиницы. Дело в том, что в Москве, недалеко от станции метро «Юго-Западная» находился Российский университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где обычно учились студенты из развивающихся стран. Так что я понял, откуда он знает русский язык, но я так и не понял, откуда он знает, что я русский. Впрочем, мне не хотелось вникать в эти тонкости: мне надо было обсудить с администратором более важные вопросы.

Главный вопрос состоял в том, что на следующий день мне предстояло съехать из гостиницы и наиболее дешёвым образом попасть в конечный пункт моего путешествия – Велигаму, находившуюся на юге Цейлона. Администратор заверил меня, что нет ничего проще: от Канди до Велигамы ходит поезд, который отправляется каждый день в 6 часов утра, и билет на него можно свободно купить на станции непосредственно перед отправлением. Сама же станция расположена минутах в двадцати ходьбы от гостиницы, недалеко от храма Зуба Будды. Я поблагодарил администратора,  заранее оплатил счёт за проживание и попросил разбудить меня на следующий день в 5 часов утра.

Сегодняшний же день был во многих отношениях необычный. Это было 31 декабря, канун Нового года, и я ещё хотел позвонить в Москву, чтобы поздравить своих домашних с наступающим праздником. Ближе к полуночи (разница во времени между Москвой и Шри-Ланкой составляет 1,5 часа) я опять подошёл к стойке администратора и попросил набрать нужный мне номер. При этом, учитывая нехватку денег, мне было важно уложиться не более в чем в три минуты, о чём я просил дать мне соответствующий сигнал (дело осложнялось тем, что отсчёт оплачиваемого времени там вёлся с момента соединения, а не с момента ответа абонента). Чтобы создать впечатление полного благополучия, мне ещё надо было при разговоре сдерживать свой почти беспрерывный кашель. Но всё обошлось как нельзя лучше: на том конце ответили быстро, и мне вполне удалось донести в заснеженную Москву свой привет из вечнозелёного Цейлона.

Для встречи Нового года я заказал в мой номер бокал красного вина, который я выпил под воображаемый бой кремлёвских курантов. Им же я запил очередную порцию антибиотиков. Заснул я под шум праздничных фейерверков, которыми салютовал Новому году ночной Канди.

Утром всё прошло по плану. Я прибыл на железнодорожный вокзал минут за 20 до отхода поезда, взял билет в 3-й класс и уселся в свой вагон. Ровно в 6 часов поезд тронулся – началось моё очередное передвижение по просторам Шри-Ланки. Я огляделся: вагон был почти такой же, как в нашей обычной электричке, причём все окна открывались, и нигде не была наплёвана шелуха от семечек. Пассажиров было немного, и все они были вполне приличные: ни бомжей, ни шпаны. В тамбуре был туалет – он был открыт, и там было чисто. Умиротворённый благоприятной обстановкой, разомлев от утренней прохлады и убаюканный мерным стуком колёс, я задремал.

Очнулся я от грохота колёс: мы проезжали по тоннелю (в районе Канди местность гористая, и без тоннелей там не обойтись). По мере продвижения на запад местность становилась всё более равнинной, оставаясь при этом столь же лесистой, и ощущение было такое, что ты едешь по Московской областной кольцевой железной дороге. Но вот всё чаще стали попадаться населённые пункты – мы подъезжали к столице Шри-Ланки – Коломбо.

В Коломбо поезд стоял всего 10 минут, но я рискнул сбегать на платформу и купить в киоске бутылку минеральной воды. Вагон всё плотнее заполнялся народом. Напротив меня села семейная пара средних лет. Мы разговорились. Я выяснил, что они преподают в университете города Коломбо и теперь едут на юг страны к своим родственникам. Тем временем наш поезд, сделав поворот, шёл вдоль океанского побережья. Вдоль берега уютно расположились виллы богатых горожан. Возможно, в одной из таких вилл жил английский писатель-фантаст Артур Кларк.

Я сошёл на станции Велигама и взял такси до гостиницы, означенной в моём маршруте (в Шри-Ланке в качестве такси чаще всего используются авторикши – трёхколёсные мотороллеры, оборудованные кабиной, в обиходе называемые «тук-тук»). Гостиница мне сразу же не понравилась. Во-первых, она представляла собой многоэтажное здание, в то время как я предпочитал бунгало. Но более всего меня неприятно поразило то, что постояльцами этой гостиницы были в основном русские бандиты с золотыми цепями на шее, с характерными наколками и прочими подобными атрибутами, а из окон её раздавались блатные песни. Я относился к нашим бандитам с пониманием: в то время они обеспечивали «крышу» молодому российскому бизнесу, предохраняя его от посягательств со стороны различных «этнических» преступных группировок. И всё же в таком окружении я чувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Кроме того, берег в том месте, несмотря на всю его живописность, был изрезан и скалист, и заход в океан там был проблематичен. А ведь только что я проехал на поезде сотни километров превосходного пляжа!

Надо было что-то делать. Я вспомнил, что мои друзья, с которыми я познакомился в Дубае, должны были остановиться в гостинице, которая находилась всего в нескольких километрах от Велигамы, в местечке, которое называлось Коггала, – я проезжал его, когда ехал на поезде. Я не знал, намного ли лучше была у них гостиница, но я всё же решил поехать туда. Я спустился к стойке администратора и спросил, могу ли я поменять гостиницу. Мне объяснили, что без проблем. Однако «звёздность» гостиницы, на которую я хотел поменяться, оказалась ниже, что требовало дополнительного согласования. Мне сказали, что они отправят по факсу соответствующий запрос туроператору, и в случае положительного ответа я смогу это сделать. По их опыту, это могло потребовать несколько часов, и мне посоветовали пока «погулять».

Мне очень хотелось посмотреть на остров Тапробан, который я загадал как конечный пункт моего путешествия по Цейлону. По дороге я зашёл в какую-то забегаловку и спросил там сока. Мне сказали, что, «к сожалению, у них нет свежего сока», и предложили мне развести концентрат. Очень хотелось пить, и я согласился. Продавец насыпал что-то в стакан, разбавил это водой из-под крана, навесил на край стакана ломтик лимона, сунул туда соломинку и подал этот «коктейль» мне. Всё это я безропотно выпил, и со мной потом ничего «такого» не случилось.

Живописный островок Тапробан расположен недалеко от берега, и я нашёл его довольно быстро (сейчас на нём располагается элитная вилла). Я сделал несколько снимков и, налюбовавшись островом, продолжил свой путь в город. «Где здесь книжный магазин?» – спросил я  велосипедиста, проезжавшего мимо. Он остановился и сказал: «Садись». «Куда?» – спросил я в недоумении. Он указал на велосипедную раму. Я, недолго думая, взгромоздился на неё, и через пару минут мы уже были у книжного магазина (мой «водитель» отказался взять с меня какую-либо плату). Возле магазина я увидел слона: он сидел на газоне, и погонщик кормил его цветами лотоса. Сцена эта не вызывала у прохожих никакого удивления – ведь это Цейлон. В книжном магазине я купил англо-сингальский разговорник и, наняв «тук-тук», вернулся в гостиницу. Там меня ждали хорошие новости: туроператор разрешил мне переместиться в другую гостиницу. Я схватил мой так и не распакованный чемодан, опять нанял «тук-тук» и рванул в Коггалу.

Тамошняя гостиница широко раскинулась вдоль океанского побережья и состояла как из основного многоэтажного здания, так и из бунгало, причём последние были дешевле. Я, не задумываясь, выбрал бунгало, и это был тогда правильный выбор. Блоки одноэтажных бунгало – по 2 и по 3 – находились прямо за пляжем, в тени пальм. Кондиционера там не было (в нём не было необходимости: окна бунгало выходили прямо на океан, от которого постоянно веял освежающий бриз). В комнате всё же был потолочный вентилятор, а над кроватью раскинулась противомоскитная сетка. Если бы не изнуряющее чувство голода, всё это можно было бы считать пределом мечтаний. По уму, надо было сразу ехать сюда, отдохнуть недельку, а потом уже разъезжать по разным экскурсиям. Но что поделаешь: получилось иак, как получилось. Только бы дождаться обеда…

Мог ли я тогда знать, что на самом деле мне исключительно повезло? Мог ли я тогда предположить, что через несколько лет безжалостное цунами сметёт все эти бунгало, равно как и основное здание гостиницы, все прибрежные посёлки, и даже поезд в котором я ехал?

Немного очухавшись, я решил, что пора бы уже искупаться в океане. Подойдя к нему, я долго не мог решиться броситься в воду. Мощные волны набегали одна за другой, и надо было улучить момент, когда одна волна уже ослабла, а следующая ещё не набежала: если замешкаться, то она свалит тебя с ног и больно ударит о берег. Наконец, я понял: войти в океан можно только бегом, и надо решиться нырнуть в набегающую волну, а затем поскорее отплывать от берега. Я так и сделал. Немного отплыв от берега, я мог уже немного расслабиться, лечь на воду и покачаться на волнах. Теперь задача состояла в том, чтобы не удаляться от берега, но и не приближаться к нему. Вдруг я вспомнил об акулах (возможно, они здесь не такие «дружелюбные», как на Мальдивах) и быстро поплыл обратно к берегу. Выход из океана также требует сноровки. Надо «оседлать» какую-нибудь волну: она донесёт тебя до берега и плавно опустит на песок. Но тогда снова надо бежать, чтобы тебя не настигла следующая волна. Если ты не успеваешь убежать от набегающей волны, надо принять стойку: встать на колени спиной к волне, голова пригнута, а руки плотно сжаты «замком» перед грудью. Тебя, конечно, повалит и закрутит, но ты лишь покатишься, но не ударишься о пляж плашмя. В общем, купание в океане – аттракцион, не менее захватывающий, чем езда по цейлонским дорогам.

«Разобравшись» с океаном, я вернулся в своё бунгало, чтобы перевести дух. До обеда (он начинался в 7 часов вечера, так что, по российским меркам, это, скорее, был «ужин») оставалось уже не более часа, поэтому самое время найти моих друзей. Я подошёл к стойке администратора и попросил журнал регистрации приезжих. Искал я их долго: фамилия их и на русском языке писалась замысловато, и трудно было представить, какое «прочтение» она получит у местных регистраторов. Наконец, за частоколом каракулей я распознал и их фамилию. Там же значился и номер, в котором они остановились. В предвкушении радостной встречи и совместного ужина я помчался по коридорам основного здания.

Внезапно я остановился. Навстречу мне шёл какой-то странный человек: всё лицо его было в ссадинах, некоторые из которых были заклеены пластырем, правая рука его была плотно привязана к туловищу. Вглядевшись в его искажённое болью лицо, я  с трудом узнал в этом калеке моего друга. «Игорь, ты ли это?» – воскликнул я. «А, привет!» – проговорил он с отсутствующим видом. «Что случилось?» –  «Меня ударило волной о берег, у меня сотрясение мозга, и ещё я вывихнул руку. Как хорошо, что ты приехал, – продолжал он, – сейчас мы поедем в больницу, а ты поможешь переводить, ладно?» Тут подошла его жена, мы взяли такси (это была нормальная легковая машина, а не «тук-тук») и вместе поехали в районный центр – Галле.

«Вот так история, – думал я по дороге. Почему же Цейлон называют «островом счастливых откровений»? Или судьба у меня такая, что мои откровения никогда не бывают счастливыми?» Но более всего меня удручало то, что я уже в который раз остаюсь без ужина.

Тем временем мы въезжали в Галле – город, который местная интеллигенция называет на английский манер: «Голл» (впоследствии он также изрядно пострадает от цунами). Вот и здание больницы. Мы вошли в приёмное отделение, и нас направили к дежурному врачу.

К врачу была очередь. Мы покорно сели и стали ждать. Я находился в полудрёме, лишь изредка приоткрывая глаза и пробегая взглядом по лицам тамошних жителей, которые также сидели в очереди, ожидая приёма. Я уже давно заметил, что среди ланкийцев попадаются как просто смуглые люди, так и «чистые» негры. Впоследствии мне объяснили, что «смуглые» – это те, которые смешались с португальцами, а «чёрные» – это те, которые сохранили свою первозданность. Я также заметил, что ланкийские негры отличаются от африканских: их черты лица вполне славянские даже, можно сказать, «рязанские»: нос «картошкой» и всё такое прочее, что опять же наводит на мысль о происхождении наших народов из единой индоевропейской ветви. Выражение их лиц было как будто даже суровое, но, как только наши глаза встречались, они неизменно улыбались. «Вот в чём мы различаемся», – подумал я.

Наконец, нас вызвали. Мы вошли в кабинет, и врач стал задавать нам положенные в таких случаях вопросы: «Как это всё случилось? На что у больного аллергия? Чем он болел в детстве? Давно ли он принимал пищу последний раз?» и т. п. Затем меня и его жену попросили выйти на некоторое время, чтобы мы не мешали проводить обследование больного.

И вот нас снова пригласили в кабинет. Взору моему предстала картина не для слабонервных: Игорь, с безумными глазами, сидел на табуретке, вместо шорт на нём была надета ланкийская мужская юбка (саронг), во рту у него был градусник, а на лбу приклеена бирка с номером. Доктор сказал, что они сделали всё, что могли, но руку может вправить только хирург, который будет только завтра. Поэтому моему другу предложили провести ночь в больнице.

Нас проводили в палату. Она представляла собой просторное, ярко освещённое помещение, заставленное кроватями с лежавшими на них больными. Игоря подвели к одной из кроватей в середине этого зала и сказали: «Располагайтесь». Игорь, недоумённо оглядевшись вокруг, вдруг решительно прорычал: «Нет!» Доктор, ничуть не смутившись, кротко заметил: «Тогда Вам придётся дать нам расписку, что Вы отказываетесь от госпитализации». Что мы и сделали, условившись, что завтра мы вернёмся в больницу к 8 часам утра.

На следующий день мы прибыли в больницу в условленное время. Нас уже ждал хирург, который, провожая Игоря в кабинет, сообщил мне, что операция будет проходить под общим наркозом. Я очень удивился, но не стал задавать лишних вопросов и покорно остался ждать в коридоре. Минут через пятнадцать хирург вышел из кабинета и, потирая руки, произнёс: «Кончено». «Что Вы имеете в виду?» – отчаянно воскликнул я. «Вправил», – пояснил он.

В это время открылась дверь, и из кабинета в инвалидном кресле вывезли Игоря, который не переставал возмущаться: «Когда же мне, вашу мать, вправят руку?» «Тебе уже вправили», – успокоил его я. «Я что-то не помню, – засомневался он. – Я помню только, что хирург мне что-то говорил, и всё…» В этом и состояло мастерство хирурга, который, «отключив» Игоря на определённое время, проделал с ним все необходимые манипуляции.

Вернувшись в гостиницу, я почувствовал неодолимую жажду – мне казалось, я бы мог выпить океан, который так соблазнительно плескался прямо передо мной. Я зашёл в буфет и купил бутылочку «Фанты». Она была хорошо охлаждена, и я пил её долго, наливая в бокал небольшими порциями и отпивая маленькими глотками. Как ни странно, жажда моя улеглась, и я неторопливо побрёл в своё бунгало.

Какое-то время я пребывал в полудрёме. Вдруг в дверь постучали. Это был сын моих друзей – он передал мне приглашение отобедать с ними. Я быстро собрался и пошёл к основному зданию, где нас уже ждала машина, в которую мы все вместе уселись. Минут через десять мы подъехали к ресторану «Русский», который находился в лесу, недалеко от океанского побережья. Учитывая обилие российских туристов в тех местах, такое название не вызывало удивления. Впрочем, кухня и обслуживание там были на высшем уровне, мы прекрасно провели время, и я, наконец-то, вполне утолил не только жажду, но и голод.

Вечером был уже гостиничный ужин, который оказался не менее разнообразным и сытным, чем обед на стороне. Мне вообще понравилось в этой гостинице, которая официально имела категорию «3 звезды», но, по сути, тянула на все четыре. Мне и раньше говорили, что обслуживание в гостиницах может быть как выше, так и ниже заявленной «звёздности»: одни гостиницы могут бороться за более высокую котировку, а другие, наоборот, могут снижать объём и качество предлагаемых услуг. За ужином мои друзья пригласили меня съездить с ними завтра в город за сувенирами. Поблагодарив их, я отказался: уж очень я устал от этих бесконечных поездок, и мне хотелось провести этот день без суеты, вблизи океана, тем более что это был последний день нашего пребывания в Коггале и предпоследний день всего нашего пребывания в Шри-Ланке.

В тот день я  всё же не усидел на месте и пешком отправился обследовать окрестности. Местность там была довольно лесистая, и я пошёл по шоссе, проложенному на некотором расстоянии от берега океана. По краям дороги иногда попадались мини-часовенки со статуэтками Будды, свечками и цветами. Вскоре я на набрёл на деревушку. Там была спортивная площадка, где молодёжь играла в волейбол. Мне предложили присоединиться, но я отказался: волейболист из меня неважный. Миновав деревню, я вновь вышел к океану – в том месте в него живописно вдавался мол, поросший пальмами. Но тут моё единение с природой прервала неизвестно откуда взявшаяся стайка цыган. Завидев меня, они стали кричать: «Hello money!»[2] Я, не говоря ни слова, отсыпал им какую-ту мелочь. Но они упорно продолжали следовать за мной. Тогда я крепко взял за руку самого назойливого из них и произнёс строго и отчётливо по-английски: «Ты должен зарабатывать свои деньги, а не попрошайничать». Цыгане немного опешили и отстали, а я, успешно проведя воспитательную работу среди «несознательных элементов», двинулся в обратном направлении.

Наконец, пришло время, когда мне и другим российским туристам надо было покинуть Коггалу. Но до отлёта на родину нам предстояло провести ещё один день (точнее, ночь) в столице Шри-Ланки – Коломбо, до которой было километров двести. Это расстояние мы преодолели на автобусе.

В Коломбо нас ожидала шикарная пятизвёздочная гостиница, располагавшаяся в трёх многоэтажных зданиях, соединённых переходами. Пока мы приходили в себя после переезда, уже стало темнеть (в тех местах темнеет в 6 часов вечера). Идти никуда не хотелось (тем более что гостиница располагалась далеко от центра города), так что мы слонялись по просторному гостиничному комплексу в ожидании ужина.  Ненароком я взглянул в окно и увидел, как на крышу соседнего дома из какого-то чердачного отверстия вылезает обезьяний выводок: впереди «шествует» мамаша, а за ней гуськом плетутся малыши. Последний из них замешкался у выхода. Заметив это, мамаша, с побагровевшим «лицом», подскочила к нему, схватила его за шиворот и хорошенько отшлёпала его по (голой) заднице. «Судьба людей повсюду та же…» – почему-то вспомнились мне тогда эти пушкинские строки. Да и не только людей…

Но вот и ужин явился во всём великолепии европейской и ланкийской кухни. Затем мы гуляли по океанскому пляжу, который в Коломбо представляет собой нечто вроде нашей «зоны отдыха», – там неспешно прогуливался народ, продавались сувениры, жарились различные вкусности и даже разыгрывались небольшие театрализованные представления. В последний раз я вслушивался в шум океана, вглядывался в перекатывающиеся волны, вдыхал освежающий океанский бриз и в небе созерцал столь характерную для южных широт «перевёрнутую» Кассиопею, похожую на бегущего льва.

PS. Бандиты, от которых я ранее так ловко «сбежал», всё же настигли меня в самолёте. Пока они были рассредоточены по салону, их присутствие ещё никак не ощущалось. Но затем они стали «сбиваться в стаю» – начались пересадки и переноски. Ко мне тоже подошёл один и сказал так вежливо, как только мог: «Ну не будь говном, видишь, нам надо сесть вместе…» Я не стал артачиться и молча поменялся местами с его сыном-подростком, который, виновато улыбаясь, расположился рядом со своим заблудшим родителем. Но без драки всё же не обошлось (слава Богу, без моего участия). Досталось одному из пассажиров, который имел неосторожность развлекать публику сатирическими сценками. Вообразив себя тогдашним премьером Черномырдиным, он стал обходить ряды салона, прося милостыню «на российский бюджет». Тогда один из бандитов, видимо не поняв, в чём дело (все были в изрядном подпитии), встал и дал «сатирику» по морде. Тот ретировался, но я почувствовал, что этим дело не кончится. Так оно и случилось. Пострадавший пассажир, по всей видимости, был «большой шишкой» (возможно, даже заместителем того же Черномырдина). По прилёте в Москву он подошёл к милиционеру, показал ему свою «ксиву», и я видел, как его обидчика повязали прямо в здании аэропорта.


[1] «По возможности старайтесь здесь не садиться».

[2] «Привет, деньги!» (англ.).

Sri Lanka: beautiful, but no serendipity

Weligama1My trip to Sri Lanka (so the island Ceylon has been called for some time past) proved not as lucky as it could have been. Troubles began when my “friends,” who were due to accompany me, backed out at the last moment. Having paid a penalty, I made up my mind to go alone. As a result, I found myself running out of cash, which pressed me toward austerity and appeared as the major cause of my misfortunes. Leading me into the temptation to visit Sri Lanka was a lengthy and heavy illustrated article in “The Financial Times,” where this country was characterized as the island of “serendipity,” that is, of happy and unexpected discoveries.

So, I am again flying to the capital of the United Arab Emirates, the city of Dubai, where one has to change planes for a connecting flight bound for the capital of Sri Lanka, the city of Colombo. The connection time in Dubai was long, and I was hanging around the airport building. Then I experienced a sensation which was going to harass me throughout my entire trip, namely, hunger. Luckily, while hanging around, I managed to make the acquaintance of a friendly Russian family, who, too, were travelling to Sri Lanka. They were so kind as to treat me to dinner. When the connection was over, we changed our addresses and dispersed in different corners of the cabin of the plane heading for Colombo.

On arrival in the Sri Lankan capital, I and some other travellers were placed on a bus, and before too long I found myself in a small hotel situated by the ocean. That locality was called Negombo, and it lay north of Colombo. It was already dark, and, alas, lying in wait for me there was the same problem that had happened to me while in the Maldives. I arrived too late, and the dinner time was over, so, despite all my pleas and reproaches, I was never fed that night.

I slept badly, rose up early and, in anticipation of breakfast, walked to the beach. There, life was already going on in full swing: some people were swimming, others were tanning, local youth were playing some kind of baseball, and everywhere there were people going around offering various goods and services or just encouraging holidaymakers to contribute to a charity. But I was carried away by the sight of the ocean waves: it was magnificent. It was far from being like a rippled mirror of a lagoon. Ocean can be compared to the Baltic or Black seas, but only when they are stormy. But still it is not quite so. What is considered a storm for an inland sea is normality for the Ocean. So, despite Its huge waves, there is a certain calm in It. I was about to swim, but then diffidence came over me: whether I could cope with those waves?

Suddenly, I heard someone calling me: “Mr. Alexei.” I was very much surprised and, at first, could not figure out: who could know me here in Negombo? Still, it was addressed to just me: a minibus had arrived to take me far inland, according to the itinerary. I was asked to pack up my things promptly, so it was not only my yesterday’s dinner, but also my today’s breakfast that I had to “give to the enemy.”

Our nimble minibus, having gathered cruising speed, was rushing through Sri Lanka’s vast expanses. How beautiful it was all around! For an unbiased observer, the surrounding landscape could well have passed for ours, Russian one: the same fields, forests, lakes, and no palms whatsoever (the latter could only be seen along the ocean coast). Except that all this was evergreen and non-freezing, in other words, the same, but without winter (incidentally, it was the month of December outboard). Soon I saw something definitely indicative of my being not in Russia: an elephant came out of the forest into an overhead power line corridor. We stopped to admire the scene and take photos, however my guide asked me not to get out. Then again, I remembered that formerly elks had been called “elephants” (slony) in Russia, so, again, the strange affinity of Sri Lanka with Russia could be discernible even in this, one would think, completely exotic scene.

We continued making our way deeper into the heart of the inland. The air-conditioner was blasting freezing cold air on me, and I asked my attendants to turn it off. The temperature was quite pleasant outside, about 25 degrees Celsius, so there was no need for any air conditioning. A few words should be said about Sri Lankan roads. They are of good quality, but rather narrow, largely 3-lane, and there is left-hand traffic there. Motorists drive fast, and the vehicles pass inches in front of each other, when collision seems imminent. All in all, driving along Sri Lankan roads feels like going on the rides, where you engage yourself with bated breath and sinking heart.

We had been driving for already 2 hours, and I wanted to know if there was a long way to go yet? “About as much again,” – was the answer. I was surprised, since I believed Ceylon was not such a big island, and it was high time for us to arrive anywhere. But Ceylon proved to be not just a “big island,” but rather a “small continent.” I realized that I would not live till the end of the journey, if I did not have a bite. I started examining more attentively the surrounding landscape precisely for that purpose. I noticed that open-air bazaars could be found on our way, where coconuts were sold, and I asked the driver to stop near one of those bazaars. The coconuts proved cheap. I bought one and asked the vendor to open it, so as I could regale myself with coconut juice. The vendor cut the shell with a deft strike of the machete and put a straw into the opening. I greedily pounced on this exotic drink. But I was somewhat disappointed: the so called “coconut juice” turned out to be just slightly sweetened water, vaguely resembling our birch-tree juice (I did not know yet that such “water” was going to be my basic meal throughout almost my entire sojourn in Sri Lanka). A bit refreshed, however, I returned to the minibus, and we continued our drive.

In the meantime, the surrounding landscape started to change. Towering rocks appeared now here, now there, and full-fledged mountains looped up in the distance. All this somewhat resembled the Caucasian foothills in the area of our city of Kislovodsk. But whereas we have a bald steppe prevailing there, here everything is covered by forests. We were approaching one of Sri Lanka’s former capitals, Polunnaruwa. Still and all, we did not get as far as either Polunnaruwa or the full-fledged mountains (we made a detour around them, to be more precise). We turned into some side road and soon found ourselves in the territory of a hotel situated right in the forest.

A magnificent individual bungalow was placed at my disposal. And in general, the hotel’s entire atmosphere made one disposed toward exoticism: macaque monkeys were crawling on top of the fence, while the entrance was “guarded” by a jaguar cub. I arrived on time: I had still some time left before dinner, but, at least, I was sure that the latter would not pass from me this time around. In the meantime, I swam in a pool built apparently on the basis of the original swamp. It might have been a mistake, though: the water proved unpleasantly cool, so I could never get warm after swimming. But the dinner, in the contrary, turned out diverse and abundant. Besides, there were musicians in the hall, who would sit down at the tables and perform various pieces to the guests’ requests. I felt so self-confident that, when they came up to my table, I told them that I would sing myself and asked them to accompany me. I sang the Russian folk song “Monotonously jingles a bell” to the overall approval from all those present.

Having returned to my bungalow, I felt shivery. I turned the air-conditioner on, but it was “cooling only.” In the fridge, I found strong drinks, but they all were prohibitively expensive. To boil some water, I tried to use my domestic immersion heater, but the socket proved to have 3 apertures, while my heater’s plug had only 2 pins. Still, I decided not to disturb the hotel’s administration. I just pulled on everything I could, rolled myself in the blanket, and dropped off into a troubled slumber. I could never get warm that night, and I woke up totally sick, with all the symptoms of the common cold.

After breakfast I felt better, and I went to explore the surroundings. The weather in that part of the country was wet, it was drizzling now and then, I had to use an umbrella to walk under it, and all that was not conducive to the quick recovery from a cold. I plodded my way along a country road, which led somewhere into the depth of the forest. Certainly, I felt some fear, because I realized that all those elephants and jaguars, whom I was used to seeing in the zoo, lived there in the wild. But it looked like there was no immediate reason for concern: the surrounding silence would only be broken by birds’ chirp, and soon I again felt as if I was in our usual temperate-zone forest.

Having walked for about an hour, I saw a little house with utility structures standing near the road. Soon I also noticed the master of the house, who was pottering about the garden. When he saw me, he said hello, and invited me “for tea.” I felt pretty tired by then and accepted his invitation without a moment’s thought. And now we were sitting in front of his house and chatting like old friends. When he learned that I came from Russia, he nodded his head understandingly and seemed even pleased. I took the occasion to start learning Sinhalese (I had a notebook and a pen along for such a case). Samarakoon (that was my new friend’s name) helped me eagerly, using both the Latin and Sinhalese script for words and phrases (in Sri Lanka, Sinhalese is the official language, while English is just “equated” with the official one, and, as far as I could see, it plays the same role as Russian does in the former Soviet republics of Central Asia). However, I did not want to abuse Samarakoon’s hospitality and soon stood up to take my leave. In conclusion, I asked him whether the famous open-air museum with rock-cut Buddha statues was far away from there. “Quite near, – he replied, – I can drive you there in my 3-wheeler.” I was very happy to accept his offer, and we arranged that he would pick me up tomorrow at 10 from my hotel’s main entrance.

I spent the rest of the day in anticipation of tomorrow’s excursion. However, my health condition worsened. Added to the primary symptoms was cough, which tormented me by protracted fits. The next morning, I went to the hotel’s entrance gate and stood there watching out for Samarakoon. I have been waiting for him for about an hour, but he never emerged. Then I wandered towards his house along the forest road, which was already familiar to me. On the way, I saw a covey of kids who were playing some sort of a tag game. I asked them whether they knew where Samarakoon was. “He is sleeping,” – the answered laughingly and hinted that it could not had been done without a “sleeping aid” this time around. “Poor Samarakoon, – I thought to myself, – I may have so stressed him out yesterday, that he got sozzled on coconut moonshine, so as to relax.”

I turned back. At the hotel’s entrance, I got into conversation with a security guard and shared with him my worries. “This is no big deal, – he said, – anyone will drive you there, and at an easy rate.” “But, – it dawned upon me to ask, – is the entry to that open-air museum chargeable?”  “Sure,” – he answered and cited such a sky-high sum that I lost any desire to go anywhere.

I was lying on a sofa in my bungalow being upset by another failure. Suddenly I remembered that it was the last day of my stay at this place, and I would have to check out tomorrow. In 3 days’ time I was due to arrive at the terminal point of my trip, Weligama (there should be a room booked for me there). Within those 3 days I was supposed to have been in another former capital of Sri Lanka, the city of Kandy, where the owner of one of the hotels was brother of my Maldivian friend, Ravi. So, the point now was to get to Kandy in the cheapest possible way. Without pausing to think, I went to the hotel’s general manager and, coughing hard, informed him of the situation I was finding myself in. The manager proved quite responsive to my needs. “Don’t worry, – he said, – just tomorrow we are sending there a lorry to fetch some food products, so we can take you to Kandy in the best possible way and absolutely free, at that. Besides, – he added, – the weather in Kandy is generally not so wet, and you will feel better there.”

I devoted the rest of the day to studying Sinhalese, using the notes left after the meeting with Samarakoon. Interestingly, It proved too hard for me to memorize the traditional Sinhalese greeting, ko′homada: I would persistently confuse it with the surname of the then popular Russian female politician, Irina Khaka′mada. Also, I traced some kinship between some Sinhalese and Russian words. For example, the Sinhalese for a “neck” is “griva” (a “mane”), while a “cat” will be “pusha” (close to the Russian word “pukh,” or “fluff”). And no wonder, since our languages come from a single Indo-European basis. But my crucial discovery was that “mama” in Sinhalese meant “I.” An important world-outlook conclusion followed therefrom: whereas many peoples are initially oriented towards the Parent, the Sinhalese are initially oriented towards the Self.

The next morning, I was woken up early: the lorry was already prepared for the journey. I got into the driver’s cabin, and we set off for Kandy. This yet another ancient capital of Sri Lanka is located some 70 km south of Polunnaruwa, in the very heart of Ceylon. At first, we were accompanied by mountains covered with forest, then tea plantations took their place. Again, I did not have time to have breakfast, so I asked the driver to stop near one of coconut bazaars. The driver shook his head as if were “no,” and I initially thought he objected. But suddenly I remembered that this kind of head shake indicates with the Sri Lankans not at all “no,” but exactly “yes,” about the same way it occurred in Greece and some other Mediterranean countries. As distinct from the Mediterraneans, Sri Lankans shake their head not in horizontal, but in the vertical plane, and it is called “waggling.”

Now from behind the hills, there appeared a valley with numerous buildings on it – we were arriving in Kandy. We found the hotel I had sought for quite easily, and before too long I was entering into the hotel owner’s office. My Maldivian friend’s brother proved not at all looking like a “little elephant.” He was a large-dimensioned man, lively and energetic at that. I told him hello for Ravi, gave him some souvenir I had brought from Russia, and showered praises on his hotel. I so doing, I stressed that it was famous not only for its convenience but also for its low prices. Possibly, my speech did have some effect, but, apparently, not enough to lead my host from businesslike tone to sentimental. “Will such-and-such price suit you?” – he asked stiffly. “Oh, abundantly,” – I replied. He jotted down some note and asked me to hand it to reception.

I was accommodated in a rather cozy economy-class room. Instead of the window, there was a wall-wide embrasure just below the ceiling looking out on a gallery that encircled the building. Sure enough, the socket, again, had 3 apertures. I helplessly looked at the room-boy, who had brought in my suitcase. He got the point immediately. He took a ball-point pen and put it into the socket’s earth hole, meaning something like “now your immersion heater will be operating.” I checked it up – it really worked! Hurrah!  I will always have boiled hot water available whenever I like!

Despite this unexpected luck, I was staggering from fatigue, and, apparently, had a fever. I had again, missed the breakfast time, so I decided to walk out of the hotel to buy some cheap food. When going out of doors, I had a bad coughing fit. At that moment, a reception officer came up to me and kindly said: “I’m sorry sir, but you need to consult a doctor.” I replied that I had not enough money to pay a doctor and that I took aspirin. “No, – he insisted softly, – the lungs are not a thing to trifle with, so you surely need antibiotics, and, besides, a doctor appointment is not so expensive here.” But I don’t know where a polyclinic is round here,” – I kept on resisting feebly. “It’s quite nearby,” – the officer reassured me and explained every detail of how to get there.

I found the polyclinic quickly enough, and, indeed, an appointment with a general practitioner proved quite available and affordable. A chemist’s shop was also in the vicinity – there I bought the prescribed medicines, including antibiotics, their price, too, being within proper limits. Then I looked in a food shop, where I bought some inexpensive edibles and drinks, and immediately started taking pills. Having returned to my room, I had a good bite and drank a lot of hot boiled water. Finally, I felt pleasant warmth spreading throughout my body and soon fell into healing sleep. Thus, my slow recovery began.

In the morning, I felt much more confident and, having taken breakfast, went out to explore the city. First of all, I would like to see the main sanctuary of the Buddhist religion, the Temple of the Tooth, which was located well within a walking distance from the hotel. Walking down one of the lanes, I saw a house with windows and doors wide open, and people coming in and going out.  I had already been a little “spoiled” by a relaxed atmosphere prevailing in that country, where I had never seen prohibition signs whatsoever, and, without pausing to think, entered the house. I found myself in a very la large room resembling a concert hall.  People mounted the rostrum one after the other, and each sang some tune. I asked my fellow listener: “What is going on here?” “A congress of poets,” – was the answer. But what I liked best of all there were free pastries served around, which I, too, did not fail to taste.

At the entrance to the Temple of the Tooth, I had to deposit by shoes (a paid service) and also to undergo a pat-down (a war against the Liberation Tigers of Tamil-Eelam was waged at the time in the country’s north, and the authorities rightfully feared terrorist attacks). I had been warned beforehand that I would have to take off my shoes. As regards the frisking, it was done so quickly and graciously, that it did not provoke any aversion in me. The atmosphere in the temple was also unconstrained: some people walked, others prayed. A prayer is called “meditation” with the Buddhists, and it is exercised while sitting motionless, cross-legged, with the eyes closed, and palms placed together under the chin (outward manifestations of religiosity are reduced to a minimum in Buddhism). You can also light a candle: they are not alight, but smouldering here, and you are supposed to place it in special “sand-box.” In the middle of the temple, in the dais, there is a shrine, where that very Tooth is kept. Leading to it, there are stairs, where I, at last, noticed a prohibition sign that read: “Please avoid sitting here.”

Having visited the temple, I decided just to wander through Kandy’s streets. A huge white statue of the sitting Buddha, which overlooked the city, caught my eye, so I set my mind on walking that far. Almost all the oncoming passers-by amiably smiled at me, especially children, who smiled from ear to ear, showing off their sparkling snow-white teeth. This swarthy-faced crowd made a charming impression on me: the entire street would be splashed with smiles, just as flowers would blossom out on a springtime meadow.

In the meantime, the road went steeply uphill, and I felt I was running out of steam. Then I realized that I would not be able to reach the desired goal. At that moment, I was approached by a man who started telling me something. He spoke so fast, that I could hardly catch a word of what he was saying. Gradually I understood that he was inviting be to visit a factory producing the “best in the world” batik. I tried to politely decline his invitation, saying that I was tired, not quite well, short of money, etc. (the more so that I had only a vague idea of what the “batik” was). But the man assured me that the factory was located in the very house in front of which we were standing and hospitably flung the door open before me. Having come in, I looked around: in one spacious room there were people working, while in the other there was a trade exhibition. I walked back and forth in the exhibition hall with an air of being an expert, chose the cheapest batik, and bustled off.

On my return to the hotel, I saw a Buddhist monk at the reception. Having looked at me, he greeted me, for some reason, in Russian. I was a bit taken aback: “How do you happen to know Russian,” – I asked. “I studied at your place… there, near the Yugo-Zapadnaya metro station” – he replied and, having waved his hand, left the hotel. The point is that in the city of Moscow, not far from the above-mentioned tube station, there is the Patrice Lumumba Peoples’ Friendship University of Russia, where students from developing countries used to study. So, I understood why he knew Russian, but I could never understand why he knew that I was Russian. However, I did not feel like going into those subtleties, because I had more important issues to discuss with the reception officer.

The main item on the agenda was that the next day I was due to check out from the hotel and in the cheapest possible way get to the end point of my trip, Weligama, situated in the very south of Ceylon. The reception officer assured me that there was nothing easier: from Kandy to Weligama there was a train departing at 6 o’clock every morning, the tickets being quite cheap and available from the railway station’s ticket office. The station itself was located within the walking distance from the hotel, not far away from the Temple of the Tooth. I thanked the officer, paid a hotel bill in advance, and asked to wake me up tomorrow at 5.

And yet, that day was unusual in many respects. It was December 31st, New Year’s Eve, so I wanted to call Moscow to felicitate my domestics on the upcoming holiday. Closer to midnight (the time difference between Moscow and Sri Lanka was an hour and a half), I, again, approached the reception desk and asked to dial the needed number. In doing that, given a lack of money, it was important to limit my conversation to 3 minutes, of which I asked the officer to give me a proper signal (the problem was that the international calls were billed there per minute starting at the moment of connection, not at that of the subscriber’s answer). Furthermore, to create an impression of complete well-being, I had to hold back my persistent cough while talking. But everything turned out supremely well: there was a prompt answer from that end, and I managed it perfectly to convey my greetings to the snow-clad Moscow from the ever-green Ceylon.

To celebrate the start of a New Year, I ordered a glass of wine to my room: I drank it to the imaginary bell-ringing and chimes of the Kremlin Clock. With it, I also washed down another portion of antibiotics. I fell asleep to the noise of festive fireworks, with which the night Kandy was seeing the New Year in.

In the morning, all went according to plan. I came to the railway station some 20 minutes ahead of the train’s departure, bought a ticket for the 3d class, and seated myself in the right carriage. At 6 sharp, the train started off, and I was off again on another journey across the vast expanses of Sri Lanka.

In the morning, all went according to plan. I came to the railway station some 20 minutes ahead of the train’s departure, bought a ticket for the 3d class, and seated myself in the right carriage. At 6 sharp, the train started off, and I was off again on another journey across the vast expanses of Sri Lanka. I looked around: the carriage was nearly the same as with our Russian electric trains. For all that, all the windows were openable here, and they did open, and also there were no sunflower-seed shells spat out on the floor. The passengers were few in number, and all of them looked quite decent, with no apparent vagrants or hooligans in sight. There was a toilet in the vestibule: it was open, and it was clean. Calmed by the favourable ambience, having become languid from the morning cool, and lulled by the rhythmic sound of the wheels, I fell into a light sleep.

I was awakened by a rattling of the wheels: our train was going through a tunnel (the locality around Kandy was mountainous, so one could not manage without them there). As we were advancing westward, the place was becoming flatter, although staying woody, which created the feeling that I was riding somewhere on the Moscow Region’s Circular Railway. And now, more and more populated areas could be seen on our way: we were approaching the capital city of Sri Lanka, Colombo.

In Colombo, the train made a 10 minutes’ stop, so I ventured to run to the platform to fetch a bottle of water. During the stop, our carriage was becoming more and more packed. A middle-aged married couple was seated in front of me. Certainly, we got into conversation. I learned that they taught at the University of Colombo and now were travelling to the country’s south to see their relatives. In the meantime, our train, having turned to the left, was running along the ocean coast.

I got off at Weligama station and took a taxi, which drove me to the hotel indicated in my itinerary (in Sri Lanka, 3-wheeler auto rickshaws are commonly used as a taxi, also known as the “tuk-tuks”). I did not like the hotel right away. First of all, it represented a multi-story building, whereas I had always preferred bungalows. But what I was unpleasantly amazed by most was the fact that the hotel’s guests were largely Russian gangsters, with gold chains on their necks, characteristic tattoos, and other similar attributes, with songs of the criminal world pouring out of its open windows. Certainly, I treated gangsters with understanding: at that time, they used to provide “protection” for the nascent Russian businesses, guarding them against the encroachments of various “ethnic criminal groups.” And yet, I would feel, mildly speaking, uncomfortable in such an ambience. Besides, the coastline in that place, despite all its charm, was rocky and indented, so entering the ocean was problematic there. And I had just ridden past hundreds of kilometres of a magnificent beach!

Something had to be done. I remembered that my new friends, whom I met in Dubai, had been planning to stay at a hotel, which was located just several kilometres away from Weligama, in a place called Koggala – I had ridden past it, when on the train. Certainly, I did not know whether their hotel was much better than the one I was presently staying at. Yet, I made up my mind to go there. I came down to reception and asked if I could change the hotel. To my surprise, they said there was no problem. However, the star-rating of the hotel in question proved to be lower than theirs, so some additional authorization was required. They had to send a pertinent fax message to the tour operator and, in case of a reply in the affirmative, I could get my way. By their experience, this could take a couple of hours, so I was advised to take a walk in the interim.

First of all, I would like to see Taprobane island, which I had planned as the terminal point of my tour of Ceylon. On my way, I dropped in a snack-bar and asked for a juice. “I’m sorry, sir, but we’ve got no fresh juice,” said the barman, and suggested to dilute a concentrate. I was dying for a drink, so I agreed. The barman strewed something into the glass, diluted it with tap water, hung a slice of lemon upon the glass rim, put a straw into it, and served this “cocktail” to me. I drank all this without a murmur, and nothing “special” happened to me thereafter.

I found Taprobane island quickly enough (it had been occupied by an elite villa for some time past). Having looked my fill of the island, I kept on making my way to town. “Where is a book shop here,” – I asked a cyclist who was riding by. He stopped and said: “Sit.” “Where,” – I asked, bewildered. He pointed to a bicycle frame. I, perched upon it, without thinking twice, and in a couple minutes’ time we were in front of a book shop (my “driver” refused to accept any money from me). Near the shop, I saw an elephant, who was sitting on a grass-plot, and a mahout was feeding him with lotus flowers. This scene made nobody wondering: that was Ceylon, after all. At the shop, I bought a Sinhalese-English phrase-book and, having taken a tuk-tuk, returned to the hotel. Good news was waiting for me there: the tour operator authorized my moving to another hotel. I grabbed my still unpacked suitcase, again took a tuk-tuk, and rushed to Koggala.

The targeted hotel stretched widely along the ocean coast and consisted both of the main multi-story building and individual bungalows, the latter being cheaper. I chose a bungalow without a moment’s hesitation, and that was the right choice then. One-story bungalow blocks, in 2s and 3s, were situated just behind the beach, in the shadow of the palms. There was no air conditioning in the bungalow (it was hardly needed, since its windows looked straight at the ocean, from which a refreshing breeze was continuously blowing). There was still a ceiling fan in the room, while an anti-mosquito net spread out over my bed. If it was not for ravenous hunger, all this could be considered the ultimate dream. I surely must have first come here and, after about a week-long rest, would have gone on various excursions. But nothing doing: it turned out just that way. If only I could wait until dinner …

I did not even suspect then how, in reality, extremely lucky I was. Could I conjecture then that in a couple of years a merciless tsunami would sweep away all these bungalows, as well as the hotel’s main building, all the coastal villages, and even the train I had been riding?

Having come to myself a bit, I decided that it was high time for me to have a swim in the ocean. I came right up to It, but hesitated to plunge into the water. Powerful waves surged one after the other, so one should snatch a moment, when one wave had already weakened, while the other had not yet surged: if you tarried, it would knock you down and badly dash you against the shore. At last, I got it: you can only enter into ocean at a run, and you have to dare to plunge into the surging wave, and then quickly swim offshore. So I did. Having swum a bit offshore, I could already relax a bit, lie on the water, and rock with the waves. Now the point was to neither move away from the shore, nor approach it. Suddenly, I remembered that there might be sharks around, and swam to shore. Getting out of the ocean also requires knack. You have to sail astride some wave – it will carry you to the shore and smoothly let you down on the sand. But then you will have to run again, so that the next wave would not catch you. If you have no time to run away from the surging wave, you have to assume a posture: get on your knees with your back to the wave, your head bent down, while your hands are clasped tightly together in front of your breast. You may be knocked off and twirled, but you will only roll, and not fall flat against the shore. All in all, bathing in the ocean is an “amusement ride” no less breath-taking than driving on Ceylon’s roads.

Having made the ocean out, I returned to my bungalow to take a deep breath. Dinner was already about an hour away, so it was just time for me to go and find my friends. I came up to the reception desk and asked for a guest register. It took me quite long to identify them. Their family name was pretty intricate even in Russian, so one could imagine what “rendition” it could have received with registering clerks here. Finally, behind the palisade of scribbles did I manage to discern something resembling their name. Indicated there also was the number of the room where they had been staying. In anticipation of a happy reunion and joint dinner, I rushed along the corridors of the hotel’s main building.

All of a sudden, I stopped. I saw some strange man walking in the opposite direction: his face had numerous abrasions, some of which were covered with plaster, his right arm being tied to his body. Having peered into his face, which was distorted by pain, I, with difficulty, recognized in this cripple the man I had been looking for. “Is it you, Igor?” – I exclaimed. “Ah, hello,” – he uttered, giving me a blank look. “What’s happened?” “I was dashed by the wave against the shore, and I’ve got concussion and a dislocated arm. It’s great you’ve come, – he went on, – now we’ll go to hospital, and you’ll help with translation, won’t you?”  At that moment, his wife joined us. We took a taxi (this time, not a tuk-tuk) and drove together to the region’s administrative centre, the city of Galle.

“A pretty piece of business, isn’t it?” – I reflected down the road. Why then Ceylon is called the “island of happy discoveries?” Or, maybe it is my fate, and my discoveries will never be happy? But what depressed me most was that for the twentieth time I was being left without a dinner.

In the meantime, we are arriving in Galle, a city, which the local intelligentsia would pronounce in the British manner, like “Gohl,” and which would also would suffer huge damages from the tsunami. Here was a hospital building. We entered the admission room, from where we were sent to an admitting physician.

There was a queue of people sitting in the doctor’s waiting room, and we humbly joined the queue. I was in a twilight zone between sleeping and waking. Occasionally, I would glance at the local people’s faces. I had already noticed by then that among Sri Lankans there might be both dark-skinned persons and just black ones. Subsequently, I learned that the dark-skinned were those who had been mixed with the Portuguese, and the black ones, those who had preserved their primordiality. I also noticed that black Sri Lankans differed from black Africans. Their features may well be regarded as quite Slavic, even, one can say, kind of Ryazan’s: a bulbous nose and all that, which, again, suggests our common Indo-European roots. The expression on their faces was often stern, but as soon as our eyes met, they always smiled. “This is where we differ,” – I thought to myself.

At last, we were called in. We entered the consulting room, and the doctor started asking us pertinent questions, such as: How had it all happened? Whether the patient was allergic to anything?  What diseases had he suffered from during his childhood? For how long had he been fasting now? And so forth. Then his wife and I were asked out for a while, so we could not hinder the process of examining the patient.

And now we again were called in. A sight that appeared before me was not for the faint-hearted: Igor, with wild-looking eyes, was sitting on a stool, wearing a Sri Lankan national men’s skirt (a sarong) instead of his shorts, having a thermometer in his mouth, and a number tag glued onto his forehead. The doctor said they had done their best, but as to the dislocated shoulder, it could only be reset by a surgeon, who was due only tomorrow. So, my friend was offered to spend the night in hospital.

We were escorted to the ward. It represented a big room, brightly illuminated and laden with beds, with patients lying on them. Igor was led to one of those beds somewhere in the middle of the room. “Here you are,” – said the doctor. Igor, having looked perplexedly around, all of a sudden, emphatically roared: “No!” The doctor, nothing daunted, gently remarked: “Then you’ll have to give us a written acknowledgement that you refuse hospitalization.” So we did, having arranged that tomorrow we would be there at 8 in the morning.

The next day, we arrived in the hospital at the hour agreed. The surgeon was already waiting for us. While leading Igor to his room, he told me that the surgery was going to be done under general anesthesia. I was surprised to hear that, but would not ask too many questions and submissively stayed waiting in the corridor. In about a quarter of an hour, the surgeon came out and, rubbing his hands, uttered: “Finished.” “What do you mean?” – I exclaimed. “I’ve reset it,” – explained he.

At that moment, the door opened, and being wheeled out in a wheelchair there was Igor, who kept on resenting: “When, on earth, will I have my shoulder reset?” “You have already had it,” – I comforted him. “I can’t remember – doubted he – I only remember that the surgeon was telling me something and that’s all…” Only then did we realize that, thanks to the surgeon’s skill, Igor blacked out for exactly the time period needed to carry out necessary manipulations.

Having returned to the hotel, I felt such an overwhelming thirst, that it seemed I could drink the ocean, which was so temptingly splashing right in front of me. I dropped into a bar and bought me a little bottle of Fanta. It proved properly cooled, and I was drinking it lingeringly, pouring it into the glass in small amounts and drinking it in tiny sips. Strange as it might seem, my thirst abated, and I sluggishly dragged myself to my bungalow.

For some time, I couched in slumber. Suddenly I heard someone knocking at the door. That was my friends’ son – he came to invite me to have dinner with them. I quickly got ready and walked to the main building, where a car was already waiting, in which we all seated ourselves. In about 10 minutes, we drove to the restaurant “Russki” (Russian), which was located in the forest, not far from the ocean coast. Considering the abundance of Russian tourists in that place, such a name of a restaurant did not make me wonder. However, the cuisine and service were at the top level there. We had a wonderful time, and I, at long last, could both quench my thirst and appease my hunger.

In the evening, we had the hotel’s dinner, which proved no less wide-ranging and substantial, than the one “out.” Generally speaking, I liked it at the hotel, which formally was rated as 3-star, but in point of fact, well matched the whole of 4. I had been told earlier that the service at a hotel might be both higher and lower compared to the declared rating: some hotels might be fighting for higher rating, while others, on the contrary, might be bringing down the amount and quality of the services provided. During the dinner, my friends invited me to go together to town the next day to buy some souvenirs, but I, with thanks, declined their invitation. I was too tired from th endless journeys and wanted to spend that day by the ocean, without ruffle or excitement, the more so that tomorrow would be the last day of our stay in Koggala and the penultimate day of our overall stay in Sri Lanka.

Certainly, I could not keep my seat that day, and I set off to explore the surroundings on foot. The locality there was fairly wooded, and I walked down a forest road, laid at some distance from the ocean coast. Along the road edges, miniature chapels could sometimes be seen with sitting Buddha figurines, and also candles and flowers, left by devotees. Soon, I came across some village. There was a sports ground there, where young men were playing volleyball. They offered me to join them, but I refused to, for I was not much of a volleyball player. Having passed by the village, I again, came out to the ocean: in that place, beautifully jutting out into it, there was a pier overgrown with palms. All of a sudden, my communing with nature was interrupted by a covey of Gypsies emerged out of nowhere. Having seen me, they welcomed me shouting: “Hello money!” Without saying a word, I gave them some small change. But they stubbornly went on accompanying me. Then I turned to one of the most importunate of them, took him by the hand, and, holding it tightly, uttered sternly and coherently: “You must earn your money, not beg for it.” The Gypsies seemed to have been taken aback and retreated. I, having conducted the character building work among “irresponsible elements,” went my own way.

Finally, the time came, when I and other Russian tourists were due to leave Koggala. But, before flying home, we would still have to spend yet another day (a night, to be more exact) in the capital of Sri Lanka, the city of Colombo. There, a splendid 5-star hotel was waiting for us, which was housed in 3 multi-storey buildings connected by passages. While we were relaxing after a bus ride, it had already begun to become dark (this commonly happens at about 6 p.m. in that latitude). We did not want to go out anywhere, so we were loafing around the spacious hotel facilities in anticipation of dinner. Suddenly, I saw through the window a macaque monkey family getting out of some opening on the neighbouring house’s roof. Leading the procession was the mother, and following her in single file were her little ones. The last of them tarried at the opening. Having noticed it, the mother, with her “face” turned crimson, ran up to him, seized him by the scruff of his neck, and gave him a good (bare) bottom spanking. “The fate of people’s everywhere the same,” – I called to my mind Pushkin’s lines for some reason. Yes, and not only that of people…

And now the dinner appeared in all the splendour of the European and Sri Lankan cuisine. Then we took a walk along the ocean beach, which represented in Colombo a sort of our “recreational area.” There you could see the unhurriedly sauntering folk, souvenirs being sold, various delectables being fried, and even small performances being played out. For the last time, I listened attentively to the murmur of the ocean, peered into the rolling waves, inhaled the refreshing ocean breeze, and saw in the sky the Lady of the Chair, turned upside down, which is so characteristic of the southern latitudes, and which made it resemble a running lion.

PS. The gangsters, whom I had earlier so nimbly escaped from, still caught up to me on board a plane. While they were dispersed throughout the cabin, their presence did not make itself felt in any way. But before too long, they started gathering together “in packs,” which implied swapping seats and carrying hand luggage from one place to another. One of those guys approached me and as politely as he only could, said: “Now, don’t be a piece of shit, can’t you see we need be together…”  I would not kick against the pricks and, without saying a word, swapped seats with his teenage son, who, smiling guiltily, settled himself beside his wayward parent. And yet, they could not manage without a fight (thank God, I was not involved in it). One of the passengers, who had the imprudence to entertain the public with satirical sketches, got hurt. Having imagined himself to be the then premier Chernomyrdin, he walked round the rows of the cabin, begging money for the “Russian government budget.” Then one the gangsters, apparently, having not realized what was going on (nearly all of them were quite boozy), stood up and punched the “satirist” in the face. The latter withdrew, but I felt that was not the end of the story. And so it turned out. The hurt passenger, most likely, was a big shot (maybe even a deputy of that very Chernomyrdin). On arrival in Moscow, he came up to a policeman (a “militiaman” at the time), showed him his card, and I saw his offender being bagged right in the airport building.

Остров Крит: история и современность

Crete

Предыстория моей поездки на Крит была следующая. В тот год отпуск у меня был в октябре. Куда можно было двинуть в октябре, не покидая пределов Европы, чтобы было и море, и горы, и тепло? Я тупо взглянул на географическую карту, и мой взор упал на некий остров причудливых очертаний, расположенный на широте Африки. Это был остров Крит. Туда я и направил свои стопы.

По прилёте в столицу Крита – город Ираклион (на самом деле это один из областных центров Греции) – нас посадили в автобус, и мне пришлось пережить утомительную процедуру развоза отдыхающих по гостиницам. Дорога петляла по северному побережью острова. Я смотрел в окно и всё более разочаровывался. Окружающая природа там была довольно убога: она представляла собой холмистое, безлесное пространство, кое-где поросшее низкорослым кустарником (я ожидал увидеть нечто вроде Южного берега Крыма, но северный берег Крита оказался лишь жалким его подобием). Моя гостиница оказалась последней в списке пунктов развоза, так что я прибыл к месту назначения уже порядком потрёпанный. Гостиница эта находилась довольно далеко от моря и по уровню обслуживания и предоставляемых удобств была, так сказать, «эконом-класса». В первую ночь я замёрз, и утром следующего дня мне с большим трудом удалось выпросить для себя второе одеяло.

Придя на завтрак, я пережил очередное разочарование: вместо обещанного «шведского стола» там было «фиксированное меню». Я уже был на взводе и начал громко высказывать своё возмущение. Но тут ко мне подошёл пожилой мужчина и на чистом русском языке сказал: «Успокойтесь, всё равно Вы ничего не измените. Раз уж Вы приехали отдыхать, надо отдыхать». Он пригласил меня к столу, где сидела его супруга. Мы познакомились: его звали Роман, её – Светлана. Это знакомство очень помогло мне освоиться на Крите. У нас возникло взаимовыгодное сотрудничество. Они брали напрокат машину и возили меня по окрестностям. Я же помогал им с переводом на английский, особенно когда они ходили по магазинам и по дешёвке скупали там золотые украшения.

Однако наше сотрудничество длилось недолго. Вскоре они уехали, и за столом я остался один. Но одиночество моё также было быстротечно. К моему столу подошла другая пожилая пара. И я услышал (теперь уже на не очень чистом русском языке): «Рразрешиттэ?» Моих новых знакомых звали Рудольф и Лили. Они были из Австрии. У нас сложилась неплохая компания, и мы много времени проводили вместе – как за трапезой, так и на совместных прогулках, – беседуя о всякой всячине. Мы говорили по-английски, но некоторые мои мысли я пытался выразить по-немецки. Рудольф одно время работал в России, так что он понимал и мог немного изъясняться по-русски. Меня особенно забавляло, когда на мой вежливый вопрос: «Wie geht es Ihnen?»[1] он отчеканивал: «Ва-ши-ми мо-лит-ва-ми».

Через несколько дней настал и их черёд уезжать. Несмотря на краткость нашего знакомства, мы простились, как старые друзья. Но как только я вновь остался один, к моему столу подошла женщина, поставила на стол бутылку сухого вина и спросила по-английски: «У Вас свободно?»  Я улыбнулся и сказал: «You’re welcome, madam»[2]. Хотя мы не были знакомы, я уже давно приметил эту даму. У неё был орлиный нос, она выглядела как заправская немка, и я мысленно прозвал её «Брунгильда». Она обычно сидела за соседним столом и беспрерывно что-то обсуждала со своей визави. Причём говорила в основном последняя, а «Брунгильда» лишь патетически ей поддакивала (они говорили по-немецки, до меня долетали лишь отдельные слова, и я не мог понять, о чём они всё время говорили). «Где же Ваша компаньонка?» – спросил я. «Она отравилась», – сверкнув стальными глазами, ответила «Брунгильда». «И вообще я ей не нянька, – продолжала она, – и между нами нет ничего общего». Сказав это, «Брунгильда» подала мне бутылку, я её откупорил, и мы выпили: «за знакомство». Вскоре мы уже оживлённо беседовали «за жизнь», в промежутках распевая «популярные» песни типа:

  • In einem Bächlein helle,
  • Da schoß in froher Eil
  • Die launische Forelle
  • Vorüber wie ein Pfeil[3].

У нас с «Брунгильдой» получилось нечто вроде романа. И звали её вовсе не «Брунгильда», и немкой она была лишь наполовину. На самом деле её звали Мáргит, и в ней текла венгерская кровь. При расставании она подарила мне целую сумку гостинцев, где была маленькая бутылка шампанского, шоколадные конфеты, фрукты и ещё множество милых съедобных (и не только съедобных) вещичек, некоторые из которых я до сих пор храню. Жила она в Австрии, у самого Боденского озера (улица, на которой она жила, так и называлась: Seestraβe[4]). Мы долго переписывались, обменивались подарками. Я даже хотел к ней приехать, но в последний момент передумал: уж очень у неё, должно быть, сыро там, на берегу…

Впрочем, моё пребывание на Крите не ограничивалось общением с моими живыми современниками – оно шло как «фон». Основное же моё там времяпрепровождение было посвящено знакомству с историческими памятниками, коих на Крите великое множество. Конечно же, прежде всего я поехал смотреть знаменитый дворец царя Миноса. Экскурсия была очень насыщенная. У нас было два гида: Катя и Эвридика, и, если кто-то что-то не понял или недопонял на русском языке, та же информация дублировалась на английском. Минойская культура существовала в 3-м тысячелетии до Р. Х., и я никак не мог взять в толк, что вся так называемая классическая Греция, которая считается колыбелью европейской цивилизации, со всеми её Богами и героями, тогда ещё не появилась.

А жили минойцы очень неплохо. В городах были мощёные дороги, канализация, в домах – «световые колодцы» для освещения. Неудивительно, что соседи-греки завидовали минойцам и рассказывали про них всякие небылицы. Конечно, во дворце Миноса действительно было много помещений. Но сказать, что это был «лабиринт», было бы преувеличением и являлось плодом богатого воображения греческих «туристов». Распространённой народной забавой у минойцев было ухватить быка за рога и перекувырнуться через него. Некоторые греческие «туристы» также пытались последовать их примеру, однако это часто заканчивалось плачевно. Так родилась та самая пресловутая «легенда о Минотавре»: на Крите есть «лабиринт», в котором живёт чудовище с телом человека и головой быка, которому регулярно приносятся в жертву юноши и девушки.

Ещё я был в пещере, где родился  Зевс  – предводитель сонма древнегреческих Богов. Его родителями были брат и сестра – Кронос и Рея – Боги плодородия, дети Урана (Неба) и Геи (Земли). Ближайшим проявлением деятельности Зевса считали молнию, поэтому Его прозвали Громовержцем. Это был аналог русского Перуна (почему-то в рамках классического образования в России изучалась не русская, а древнегреческая мифология, и жизнь наших Богов мы не знаем в таких подробностях, как жизнь Богов древнегреческих). Пещера, где Рея родила Зевса, – просторная, со сталактитами и сталагмитами, а также с подземным озером. Говорят, что на Крите есть и могила Зевса. Некоторые считают это курьёзом. Но на самом деле здесь проявляется очень важная особенность древнегреческой культуры – отсутствие догматизма и самоирония. Древнегреческие мудрецы говорили, что в отношении сверхчувственных вещей «у людей догадка лишь бывает». Философ Ксенофан, описывая своего Бога-Землю, «для наглядности» представлял Его как «комок грязи». А жители «идеального государства», воспетого Платоном, признавались: «Мы лишь актёры, играющие в печальнейшей из пьес».

Я также посетил Археологический музей в Ираклионе, где собраны многочисленные экспонаты, связанные с минойской цивилизацией. На Крите был не только культ Быка. Главным культом там, пожалуй, был культ Богини-Матери, в честь Которой устраивались праздники и Которой приносились жертвы. Мать-Богиня изображалась с вознесёнными руками (в христианстве Она переосмыслилась как Богородица-Оранта). Ещё одним символом этой цивилизации была двойная секира.

Заезжали мы и в монастырь Панагия Кера, построенный в византийский период (в XIII веке по Р. Х.) в живописной горной местности. Там я купил несколько небольших копий чудотворной иконы Божией Матери. По возвращении в Россию я подарил их своим родным и близким. Но не все восприняли мой дар с отрытым сердцем – некоторым надо было прежде «посоветоваться с батюшкой».

Наконец, нас возили на праздник народной музыки, сопровождавшийся обильными угощениями и возлияниями. Критская музыка показалась мне отличной от той, что звучит, скажем, в Аттике[5]: она мне более напомнила турецкую или даже арабскую. Впрочем, музыка, которой нас тогда «потчевали», была в основном танцевальная, там почти не было лирических, протяжных песен, так что составить полное впечатление о критской музыке мне не удалось.

К концу моего пребывания на Крите я совершенно освоился. Мне уже нравилась наша небольшая гостиница: я познакомился с её милой хозяйкой, и в бытовом отношении я уже ни в чём не испытывал нужды. И официантка уже не хамила и не размахивала своей грязной тряпкой у меня перед носом, но, наоборот, иногда даже давала мне «добавку». Я говорил ей: «Эвхаристó» (спасибо), – на что она громогласно ответствовала – «Паракалó» (пожалуйста).

Маргит уехала. Но теперь мы скорешились с гостиничным барменом, которого звали Михалис. Мы с ним часто болтали, он учил меня греческому языку и на прощанье подарил кассету с греческой музыкой. Я также изучал греческий самостоятельно, по самоучителю, и уже мог довольно бойко торговаться на этом языке в магазинах и на рынке. Правда, на первых порах меня смущало то, что «да» по-гречески звучит как «нэ», и при этом они ещё «отрицательно» мотают головой. Говоря же «нет» («óхи»), они, напротив, «одобрительно» кивают.

Я часто бродил по окрестностям, изучая эту холмистую полупустыню. Говорят, что где-то в глубине Крита есть кипарисовые леса, но до них я так и не добрался. Встречались мне заборы, сложенные из камней, оливковые сады, овечьи отары. Встречались мне и местные крестьяне, с которыми я обменивался традиционными греческими приветствиями. Я также посетил ближайшие города – Иерапетру и Айос Никóлаос, которые мне показались типичными пристанищами средиземноморского образа жизни.

Уже было прохладно, но вода в Средиземном море была вполне пригодна для купания. На дне было много морских ежей, но иголки у них хрупкие, и уколы их безболезненны. В вечерние часы я не уходил далеко и в основном гулял по посёлку. Дома там, как правило, двухэтажные, на одну семью. Внизу обычно располагается небольшой магазин либо кафе, а верхний этаж – жилой. Таким образом, заведения эти открыты практически круглосуточно. На некоторых домах были заметны надписи: «ПАСОК» (Всегреческое социалистическое движение) – следы недавних политических баталий.

В одну из таких вечерних прогулок я набрёл на небольшое кафе. Я не хотел заходить туда, но неожиданно в проёме двери возникла миловидная женщина и окликнула меня на чистом английском языке: «Good evening, sir! How are you?»[6] Я удивился: конечно, многие критяне говорят по-английски, но весьма своеобразно. Здесь же явно повеяло Альбионом. «I’m fine, thank you»[7], – ответил я и добавил: «Вы так прекрасно говорите по-английски!» «А я из Уэльса», – ответила она. Я не растерялся и поприветствовал её по-валлийски: «Shud ichi!» (шуд ихѝ).

Теперь она удивилась:

  •  Вы знаете валлийский?
  • Да нет, только пару слов.
  • Ну, так, может, Вы зайдёте в наше кафе?

Расположившись за столиком, я заказал бутылку пива и нарезку сыра. Дорис – так звали хозяйку – отлучилась на некоторое время. Когда она вернулась, на подносе у неё был не только мой заказ, но также стаканчик ракѝ (греческого самогона) и блюдечко с тонко нарезанным салом. «А это Вам от хозяев», – пояснила она. Я поблагодарил её и спросил: «А как Вы оказались на Крите?» Дорис присела ко мне за столик и рассказала свою историю. Некогда она жила в уэльской деревушке на берегу Кельтского моря. Как и многие девушки, она ждала своего принца. И вот однажды этот «принц» явился перед ней в образе бравого греческого моряка. Он увёз её к себе, и они стали жить вместе, тоже в деревушке, но уже на берегу Критского моря. С тех пор прошло немало лет. Молодость ушла. Любовь, по-видимому, тоже. Но, как сказал Поэт:

  • Привычка свыше нам дана –
  • Замена счастию она.

Дорис продолжает жить в этой глуши, вдали от родных и друзей. «Бываете ли Вы у себя на родине?» – спросил я. «Очень редко», – ответила она.  – «А чем занимается Ваш муж?» – «Он катает на катере иностранных туристов». – «А где он сейчас?» – «А вот он», – Дорис указала на один из столиков. Там я увидел грузного, седого, пожилого мужчину, который пьянствовал с немецкими туристами. Я был растроган её рассказом. Но мне пора было идти: то был последний день моего пребывания на Крите, и ранним утром следующего дня мне надо было уже быть в аэропорту. Я поцеловал Дорис на прощание и побрёл по тихим улочкам ночного посёлка.  Безимени-3

Ну вот я и в самолёте. Рядом со мной села женщина – наконец-то россиянка, – с которой у нас сразу же завязался разговор. Я и она были переполнены впечатлениями, и нам не терпелось ими поделиться. Мы говорили почти без умолку, так что все четыре часа полёта пролетели незаметно. На следующий день я появился на встрече с друзьями в традиционном греческом одеянии.


[1] «Как дела?» (нем.).

[2] «Прошу Вас, мадам» (англ.).

  • [3] «Лучи так ярко грели,
  •   вода ясна, тепла…
    Причудницы форели
  •   в ней мчаться, как стрела…»
  •   (романс   Ф. Шуберта «Форель»)

[4] «Морская улица» (нем.).

[5] Область Центральной Греции.

[6] «Добрый вечер, сэр. Как дела?» (англ.).

[7] «Спасибо, хорошо»  (англ.).