И. С. Бах: единство музыки и веры

Иоганн Себастьян Бах родился в г. Айзенахе, столице небольшого германского герцогства 31 марта 1685 года. Этот город знаменит ещё тем, что до Баха там учился в гимназии, а затем скрывался от преследований реформатор христианской церкви Мартин Лютер; там же он перевёл Новый Завет на немецкий язык.

Фамилия «Бах» (Bach), несмотря ея грозное звучание в русском языке, по-немецки означает всего-навсего «ручей». Такое «несоответствие» давало повод для каламбуров. «Бах – не ручей, а целое море», – говаривал Бетховен. Впрочем, писатель Юрий Нагибин в своём исследовании И. С. Баха склоняется к тому, что фамилия эта – искажение изначального backen – «выпекать хлеб». Тем самым подчеркивается принадлежность Баха к некоему «ремесленному цеху»: но не собственно пекарей, а творцов в широком смысле слова.

Будущий композитор родился в музыкальной семье. В 1694 году умерла его мать, а ещё через восемь месяцев за ней последовал отец. 10-летний сирота тогда поселился у своего старшего брата. Под руководством брата Иоганн начал усиленно заниматься музыкой, в частности, игрой на клавикордах. Брат познакомил его с работами различных европейских композиторов того времени. Юный Бах также приобрёл навыки игры на органе.

В 14-м возрасте Бах вместе со своим школьным другом получил стипендию с правом обучения в элитной Школе св. Михаила в Люнебурге. Путь туда был неблизким, и друзья долго добирались до места назначения – то пешком, то в экипаже. Два года, проведённые в этой школе были для Баха очень важными в плане знакомства его с высшими достижениями европейской культуры. Он пел в хоре, играл на 3-мануальном органе и клавесине. Он изучал французский, итальянский и латинский языки, историю, географию и физику, а также получил основательную подготовку в области теологии. В школе он познакомился с обучавшимися там дворянскими детьми, которые готовились к карьере дипломатов, госслужащих и офицеров.

В 1703 году, после окончания Школы Св. Михаила, Бах на протяжении многих лет работал церковным органистом в различных городах Германии. Он стал сочинять кантаты, коих он в конечном счёте написал более 200.

Когда Бах работал в Веймаре, он начал сочинять произведения для клавишных инструментов и для оркестра. Его первые опусы были написаны под влиянием итальянских мастеров, в частности, Вивальди. В Веймаре он продолжил играть на органе и сочинять произведения для него. Кроме того, он начал писать прелюдии и фуги, из которых впоследствии получился фундаментальный труд «Das Wohltemperierte Clavier» (Хорошо темперированный клавир).

В 1723 году Бах был назначен кантором Школы при церкви Св. Фомы (Thomaskirche) в Лейпциге, а также музыкальным директором основных церквей города. Он проработал на этом посту 27 лет, до самой своей смерти.

В 1733 году Бах сочинил Kyrie и Gloria для Мессы си минор. Позже он добавил к ним также Credo, Sanctus and Agnus Dei, в результате чего, получилась полномасштабная месса. Музыка для неё заимствовалась им из его ранее сочинённых кантат. Месса си минор стала величайшим произведением, написанным когда-либо для хора и оркестра. Помимо указанной Мессы, до нас дошли ещё два его монументальных полотна – «Страсти по Иоанну» и «Страсти по Матфею.

В 1747 году Баха пригласил к себе король Пруссии Фридрих II. По сути, это была встреча коллег, поскольку король сам был неплохим композитором. Во время встречи Баху была показана новинка – пианофорте Зильбермана — ранняя разновидность фортепиано. Результатом этой встречи стало «Музыкальное приношение» – цикл пьес, написанных Бахом на тему, предложенную королём. Между прочим, один из сыновей Баха – Карл Филипп Эммануил – работал клавесинистом в оркестре этого просвещённого монарха.

Бах умер 28 июля 1750 года в возрасте 65 лет, как сообщалось, от «последствий неудачно проведённой операции на глаза». Помимо многочисленных музыкальных инструментов, в его имуществе были найдены книги, написанные выдающимся религиозным реформатором Мартином Лютером.

После смерти Баха его известность как композитора резко пошла на убыль, а его музыка долгое время считались «старомодной». Куда более известными стали его сыновья, которые писали в общем-то «эстрадную» музыку, которая, достигнув своих высот у Гайдна и Моцарта, стала именоваться «венской классикой». Восстановлению былого величия И. С. Баха во многом способствовало исполнение его «Страстей по Матфею» в Берлине в 1829 году, организованное немецким композитором-романтиком Феликсом Мендельсоном. Присутствоваший на концерте философ Г. В. Ф. Гегель впоследствии назвал Баха «великим, истинным протестантом».

Музыка Баха всегда немного приподнята над миром. Источник ея величия – это вера автора, это его вера в истинное существование единого Бога. Поэтому и жил и творил Бах размеренно, без суеты. И чувства, выражаемые его музыкой, – это чувства не совсем Человека, но, скорее, вочеловеченного Бога. Это Его радости, Его печали, Его страдания. Музыковед Болеслав Яворский имел все основания назвать музыку Баха «звучащим Евангелием».

Неудивительно, что музыка Баха, написанная для церкви, была больше, чем исполнением его служебных обязанностей. Он писал её, потому что верил, а не потому, что это было средством заработать на хлеб себе и своей многочисленной семье.

Музыка и вера шли у него рука об руку. В Библии, принадлежавшей Баху, можно найти комментарий, написанный его рукой, к отрывку из главы 25 книги 1-й Паралипоменон: «Все они под руководством отца своего пели в доме Господнем с кимвалами, псалтирями и цитрами в служении в доме Божием…». Композитор написал там следующее: «В религиозной музыке, Бог всегда присутствует Своей благодатью».

Соответственно, музыку Баха может подобающим образом воспринять, а также исполнять лишь глубоко верующий человек. Эту мысль, в частности, хотел подчеркнуть российский органист А. В. Фисейский в 19-часовом марафоне, в течение которого были исполнены все дошедшие до нас органные произведения Баха. Это событие состоялось в 2000 году в Германии, в одной из церквей г. Дюссердорфа, и было приурочено к 250-летию со дня смерти Баха.

Вот почему музыка И. С. Баха оказывает столь неотразимое воздействие на слушателя, пробуждая в нём чувство чего-то непостижимого и неотвратимого. Прекрасно выразил это чувство поэт Иосиф Бродский:

  • Каждый пред Богом
  • наг.
  • Жалок,
  • наг
  • и убог.
  • В каждой музыке
  • Бах,
  • В каждом из нас
  • Бог.
Advertisements

J. S. Bach: the unity of music and faith

Johann Sebastian Bach was born in Eisenach, Germany, the capital of a small German duchy, on March 31st, 1685. The town is also noted for the fact that, before Bach, a Christian church reformer, Martin Luther, had attended there a gymnasium and hid himself to escape persecution; also there, he had translated the New Testament into German.

The family name ”Bach” means a “brook” in English. Such a “discrepancy” would give occasion to some for puns. “Not a brook, but sea should be his name”, – Beethoven used to say, referring to his great predecessor. However, the Russian writer Yuri Nagibin in his research on J. S. Bach suggested that this name stemmed from a distorted verb “backen”, which had originally meant to “bake bread”. Thereby, Bach’s belonging to some “handicraft guild” is emphasized, which is not just that of bread bakers, but, in a broad sense, that of creators.

The great composer-to-be was born into a musical family. In 1694, his mother died, and in another 8 months, his father followed her. A 10-year-old orphan moved to his elder brother’s home. Guided by his brother, Johann concentrated on the study of music, in particular, playing the clavichord. The brother familiarized him with works by various European composers of the time. The young Bach also acquired organ playing skills.

At the age of 14, Bach, together with his school friend, won a scholarship entitling them to attend the elite school of St. Michael in Lüneburg. It was a long journey, so the friends made it now in a carriage, now on foot. The two years spent there were very important to Bach in terms of familiarizing with the greatest achievements of European culture. He sang in a choir, played a 3-manual organ and harpsichord. He studied French, Italian, and Latin languages, history, geography, and physics, and also received basic training in theology. During his school years, he made some valuable acquaintances with noble children who were being prepared there for the careers of diplomats, government officials, and military officers.

After finishing St. Michael’s school in 1703, Bach worked for many years as a church organist in various cities of Germany. At the time, he started to compose cantatas, the number of which finally totalled nearly 200. When in Weimar, he started composing pieces for keyboard instruments and the orchestra. His early opuses were written under the influence of Italian masters, in particular, A. Vivaldi. Also in Weimar, Bach continued playing the organ and composing music for it. Besides, he began writing preludes and fugues, out of which his fundamental work, “Das Wohltemperierte Clavier” (The Well-Tempered Clavier), was subsequently formed.

In 1723, Bach was appointed as a choir master (cantor) and organist at the St. Thomas Church (Thomaskirche) in Leipzig, and also music director of all major churches in the city. He kept this position for 27 years, until his death.

In 1733, Bach composed Kyrie and Gloria for the mass in B minor. Later, he added to them Credo, Sanctus, and Agnus Dei. As a result, a full-scale mass came into being. The music for it had been borrowed by Bach from his earlier cantatas. The mass in B minor became one of the greatest compositions ever written for choir and orchestra. Apart from this mass, we have his other two monumental canvases available, the St. John Passion and the St. Matthew Passion.

In 1747, Bach received an invitation from the King of Prussia, Friedrich II. Actually, it was a meeting of colleagues, since the king was himself a good composer and performer. The enlightened monarch familiarized the great musician with a new variety of clavier, the Silbermann piano. Bach responded with his “Music Offering”, a cycle of pieces written on a theme offered by the king. Incidentally, one of J. S. Bach’s sons, C. F. E. Bach, worked as a harpsichordist in the king’s orchestra at the time.

Bach died on July 28th, 1750, at the age of 65, reportedly from the complications of an unfortunate eye surgery. Apart from numerous musical instruments, His belongings were found to include books written by the famous religious reformer Martin Luther.

Bach’s popularity as a composer began to rapidly decline after his death, and his compositions were considered “old-fashioned” for quite a while. It was his sons who were far more well-known to their contemporaries. What they wrote, however, was actually pop music of that time, which, having reached its heights with Haydn and Mozart, became known as “Viennese Classic”. Contributing to the restoration of Bach’s heritage to its original grandeur was a performance of his “St. Matthew Passion” arranged by the romantic composer Felix Mendelssohn in Berlin in 1829. The philosopher G. W. F. Hegel, who attended the concert, would subsequently call Bach “a great and true Protestant”.

J. S. Bach’s music is always somewhat lifted above the earth. The source of its greatness is to be found in the author’s faith, in his faith in the true existence of a single God. Therefore, Bach lived and created in a measured manner, without fuss. And emotions expressed by his music are not just those of a human proper, but rather, of an incarnated God. Those are His joys, His sorrows, and His suffering. The musicologist Boleslav Yavorsky had every reason to call Bach’s music the “sounding Gospel”.

It is also no wonder that Bach’s music written for the church meant more than execution of his official duties. He wrote it, because he believed, and not because it ensured bread and butter for him and his extended family.

Music and faith went hand in hand with him. In the Bible belonging to Bach, one can find his commentary to the following excerpt from 1 Chronicles 25: “All these men were under the supervision of their father for the music of the temple of the LORD, with cymbals, lyres and harps, for the ministry at the house of God…” The composer wrote: “In devotional music God always is present with His Grace”.

Accordingly, Bach’s music can only be perceived and performed in a proper way by a deeply religious person. This idea, in particular, was supposed to be emphasized by the Russian organist A. V. Fiseisky in his 19-hour long marathon, during which Bach’s all known compositions for organ were played. This event took place in 2000, in Germany, in the city of Dusseldorf, and was timed to the 250th anniversary of death of the great Cantor.

That is why J. S. Bach’s music has such an irresistible impact on the listener, awakening in him the feeling of something inconceivable and inescapable. The poet Joseph Brodsky, emphasizing Bach’s fundamental status in music and playing on the concordancy of the words “Bach” and “God” in Russian (Ba:kh and Bo:kh, respectively) put it (translated from Russian) as follows:

Each man before God
Is naked.
Pitiful,
Naked
And wretched.

In every piece of music
There is Bach,
In each of us
There is God.

Моцарт: судьба Художника в «век разума и просвещения»

Mozart1Моцарт – отрада моего детства. Сколько раз я останавливался в коридоре нашей общей квартиры и заслушивался божественными звуками его музыки, доносившимися из радиоточки через приоткрытую дверь соседской комнаты! Среди единодушного одобрения политики партии и правительства и столь же единодушного осуждения американского империализма, среди бесконечных рапортов об очередном перевыполнении плана, а также среди псевдонародной музыки, представленной хором имени Пятницкого, по советскому радио звучали подлинные шедевры мировой музыкальной классики. Недобитая русская интеллигенция, окопавшаяся на всесоюзном радио, ссылаясь на необходимость коммунистического воспитания трудящихся, использовала малейшую возможность для пропаганды своих «гнилых» общечеловеческих ценностей. Ведь музыка Моцарта общедоступна, и её проигрывание не вызывало ни раздражения властей, ни активного сопротивления народа. Кроме того, лично у меня его музыка связывалась с образом моей матери, которую я безумно любил и которая, как мне тогда казалось, была очень похожа на Моцарта, портрет которого я увидел в Большом зале Московской консерватории.

Вольфганг Амадей Моцарт родился в 1756-м году в Зальцбурге – столице одноименного архиепископства, входящего в Священную римскую империю германской нации. Его первым и, пожалуй, единственным учителем был его отец. Он обучил Вольфганга игре на клавесине, скрипке и органе, а также языкам и прочим общеобразовательным предметам. В отличие от обычных учеников Вольфганг не следовал за своим обучением, а значительно опережал его, достигая гораздо большего, чем требовал от него учитель. К пяти годам Вольфганг достиг таких успехов, что его отец – известный композитор – бросил сочинять и лишь записывал то, что сочинял его гениальный сын.

С 1762 года начались гастрольные поездки юного гения по странам Европы. Во время своих поездок он знакомился с произведениями других композиторов и также с самими композиторами. Так, в Лондоне, он встретился с одним из наиболее модных тогдашних композиторов – И. Х. Бахом, который оказал на Моцарта заметное влияние. В Париже издаются его сонаты для скрипки и клавесина, а в 1771 году в Милане была поставлена его опера «Митридат». Везде выступления чудо-ребёнка сопровождались шумным восторгом, и он был щедро осыпан поцелуями королей и вельмож. Тем не менее, ему, вопреки надеждам его отца, не удалось заработать сколько-нибудь значительных денег или получить приемлемую должность.

В 1773 году Моцарт назначается музыкантом при дворе архиепископа в его родном Зальцбурге. Здесь гений Моцарта расцвёл новыми красками и нашёл выражение во многих музыкальных жанрах. Появляются его симфонии, клавирные и скрипичные сонаты, концерты, а также новые оперы. Однако жалование его остаётся невысоким, к тому же Зальцбург – всё же небольшой, провинциальный город, что не позволяло гению Моцарта развернуться в полную силу. Поэтому он не оставляет попыток найти лучшую долю за пределами родины.

В 1781 году Моцарт имел печальный опыт лишний раз убедиться в том, что его положение в тогдашнем «просвещённом» обществе было ничуть не выше, чем таковое слуги или даже крепостного; причём дело дошло до физического оскорбления. Композитор, опьянённый шумным успехом его оперы «Идоменей» в Мюнхене, был вызван его работодателем – архиепископом зальцбуржским в Вену, на коронацию австрийского короля Иосифа II. Последний предложил Моцарту выступить перед ним за огромную сумму. Однако архиепископ запретил ему это делать. Моцарт выказал своё недовольство, но, в буквальном смысле слова, получил «пендаля» от одного из приближённых архиепископа. Несмотря на уговоры своего отца, Моцарт оставляет службу. Он поселяется в Вене и ведёт жизнь свободного художника.

Пребывание Моцарта в австрийской столице поначалу складывается весьма удачно, хотя Моцарту приходится много работать. Впрочем, сочинительство всегда было ему в радость, и ему порой не хватало 24-х часов в сутки, чтобы перенести посетившие его откровения на нотную бумагу. В доме, где он снимает комнату, он оказывается в окружении прекрасных барышень. Однако пока Моцарт остаётся верен музыке. В одном из своих писем к отцу, он признаётся: «Мне дан талант, и я не хочу растрачивать его на женитьбу и тому подобные вещи».

Богатство чувств, передаваемых его музыкой, расширяется и достигает полноты, присущей музыке романтической. Это любовь и невинность, грусть и ярость, смелость и страх. Лучше всего образный строй произведений Моцарта выразил его русский «побратим», поэт Александр Пушкин:

  • Представь себе… кого бы?
  • Ну, хоть меня — немного помоложе;
  • Влюблённого — не слишком, а слегка, —
  • С красоткой, или с другом — хоть с тобой, —
  • Я весел… Вдруг: виденье гробовое,
  • Незапный мрак иль что-нибудь такое…

Тогда же Моцарт сформулировал своё эстетическое кредо: «Страсти не должны быть выражаемы так сильно, чтобы возбуждать отвращение; музыка, даже при самых ужасных ситуациях, никогда не должна оскорблять слуха, но обязана ему доставлять наслаждение».

Моцарт часто выступает перед императором, в том числе, соревнуясь в искусстве импровизации с Муцио Клементи. Очередная опера Моцарта – «Похищение из сераля» – имела грандиозный успех и была поставлена во многих городах Европы. Примерно в этот же период времени Моцарт углублённо изучает рукописи великих полифонистов – И. С. Баха и Г. Ф. Генделя, что, безусловно, обогатило его собственный музыкальный язык. Он как-то заметил: «Для меня общение с Бахом – это общение со всей Вселенной».

В 1782 году Моцарт всё-таки женится. Его избранницей стала одна их вышеупомянутых барышень – певица Констанция Вебер (кстати, родственнице будущего композитора К. М. фон Вебера). Моцарт сочиняет всё новые клавирные концерты, с которыми успешно выступает в различных концертных залах Вены. Доходы молодой семьи Моцартов растут, так что они ни в чём себе не отказывают и, можно сказать, даже роскошествуют.

В 1784 году Моцарт знакомится с Й. Гайдном, которому посвящает 6 своих струнных квартетов. «Папаша Гайдн» с благодарностью принимает подношение коллеги, и два столпа венской классики становятся друзьями.

Несмотря на отсутствие систематического образования Моцарт, как почти всякий великий художник, не мог не задумываться о смысле бытия и не избежал философско-религиозных исканий. С этим, по всей видимости, было связано его вступление в масонский орден. В дальнейшем его примеру последовали и его отец, и его друг Й. Гайдн. Масонское братство было чем-то вроде церкви для образованных людей. Там руководствовались идеалами добра и справедливости, выдвинутыми французскими просветителями, в частности, Ж.-Ж. Руссо и Д. Дидро. Особенно подчёркивалось равенство «братьев», несмотря на сословные различия: там все были на «ты», будь то король или кучер.

Присоединение к масонскому  братству явилось для Моцарта не просто отдохновением от зла и несправедливости, царивших в повседневной жизни. Оно вызвало к жизни одну из лучших его опер – «Волшебную флейту», а также целый пласт «масонской музыки», которая контрастировала с господствовавшим тогда «галантным» стилем. По духу, да и по интонационному строю, она предвосхищала финальный хор 9-й симфонии Бетховена.

В 1786 году в Вене и Праге была поставлена опера Моцарта «Свадьба Фигаро», где, в облачении ярких мелодий и сладких гармоний, с новой силой прозвучала тема протеста против социальной несправедливости; показано благородство простолюдина Фигаро и убожество его титулованного хозяина. В 1787 году была поставлена опера «Дон Жуан», где утверждались идеи нравственности, и подчёркивалась неотвратимость наказания за грехи. Обе оперы имели успех у публики, хотя критики указывали на некоторые сложности, возникавшие при исполнении и восприятии этих произведений.

В 1787 году Иосиф II приглашает Моцарта на должность придворного композитора, и ему было назначено постоянное жалование. Должность эта стала вакантной после смерти оперного реформатора К. В. Глюка.

В 1788 году появляются последние симфонии Моцарта, в том числе, знаменитая 40-я.

В том же году Австрия объявляет войну Османской империи. В 1789-м грянула Французская революция. С одной стороны, революция провозглашала победу идеалов добра и справедливости, столь близкие Моцарту, однако улучшения материального положения Моцарту она явно не сулила. Эти тревожные события привели к сворачиванию концертной жизни в Вене. Покровители и любители искусств были более озабочены тем, как сохранить свою власть и собственность.

Материальное положение Моцарта резко пошатнулось. Пытаясь поправить его, Моцарт предпринимает гастрольную поездку в Германию и как будто даже получает приглашение от короля Пруссии Фридриха Вильгельма II – племянника знаменитого просвещённого монарха и композитора Фридриха II – стать его придворным музыкантом. Но по каким-то причинам их «сотрудничество» ограничилось лишь тем, что Моцарт написал несколько струнных квартетов для самого короля и несколько клавирных сонат для его дочери.

В 1790 умирает высочайший покровитель Моцарта – император Иосиф II, и дела Моцарта идут совсем плохо. Привыкнув жить на широкую ногу, он начинает брать взаймы огромные суммы. Написанные им тогда оперы «Так поступают все женщины» и «Милосердие Тита» не имели успеха и не принесли ощутимого дохода.

В 1791 году появляется последняя опера  Моцарта – «Волшебная флейта». Премьера её состоялась в одном из предместий Вены. Дирижировал сам Моцарт. Несмотря на причудливый сюжет, идея этой оперы вполне очевидна – это победа сил добра и света над силами зла и тьмы, это счастье, даруемое тому, кто пройдёт через все испытания. В опере также можно угадать и политические пристрастия позднего Моцарта – это просвещённая монархия. Впрочем, все эти идеи поданы с таким изяществом и изрядной долей юмора, что трудно заподозрить автора в какой бы то ни было тенденциозности. Кроме того, «Волшебная флейта», а также написанная ранее опера «Похищение из сераля» (обе исполняются на немецком языке) заложили основы немецкой национальной оперы.

Моцарт почувствовал себя плохо во время пражских премьер его последних опер. У него возникли мучительные боли, началась рвота, и тело его стало опухать, что изобличало классические симптомы отравления. Кроме того, незадолго до его болезни какой-то «человек в чёрном» заказал у него Реквием. Мнительный Моцарт принял этот заказ близко к сердцу и не мог отделаться от той мысли, что пишет он этот реквием для самого себя. За всем этим можно заподозрить некий дьявольский расчёт: как будто кто-то хотел уничтожить его не только физически, но и морально.

Смерть Моцарта последовала 5 декабря 1791 года. Обстоятельства похорон Моцарта остаются тайной, покрытой мраком, и место его захоронения неизвестно. Это, опять же, наводит на мысль о заговоре: как будто кто-то хотел уничтожить даже самую память о Моцарте.

В самом деле, недоброжелателей у Моцарта было предостаточно. Конечно, прежде всего, это была зависть, которую, на физиологическом уровне, не могли не испытывать к нему некоторые, не столь одарённые, «товарищи по цеху». К тому же Моцарт не ограничивал себя в повседневных нуждах и не стыдился роскоши: он жил в богатых апартаментах, обедал в лучших ресторанах, разъезжал в шикарных каретах, и жена его не одела одного и того же платья дважды. Он держался независимо, был остёр на язык и говорил то, что думает, невзирая на лица. Как-то император Иосиф II сделал его вполне деликатное замечание: «Дорогой Моцарт, Ваша музыка прекрасна, но в ней слишком много нот». На что Моцарт не без раздражения ответил: «Именно столько, сколько нужно, Ваше Величество».

Но расчёты злоумышленников (если таковые имелись) оправдались лишь частично. Конечно, мы никогда не услышим тех произведений, которые Моцарт написал бы, проживи он ещё какое-то время. Но написанные им произведения разошлись по всей Европе, и их невозможно было уничтожить. Как невозможно уничтожить память о великом австрийском гении музыки. Кликни на ссылку:  

https://www.youtube.com/watch?v=34DveyAVYww

Mozart: the fate of the Artist in the age of “reason and enlightenment”

Mozart1

Mozart was a comfort of my childhood. How many times would I stop in the corridor of our community flat and listen with delight to the divine sounds of his music wafted from a radio outlet through a cracked open door of the neighbours’ room. Amid the unanimous approval of the policy conducted by the party and the government and as unanimous condemnation of American imperialism, among infinite reports about another overachievement of targets, and also amid pseudo-folk music presented by the Pyatnitsky choir, one could hear on the Soviet radio genuine masterpieces of the world classical music. The still remaining Russian intelligentsia, having entrenched themselves in the all-Union radio, citing the necessity of the communist upbringing of working people, used the slightest opportunity for the propaganda of their “rotten” universal values. Surely, Mozart’s music is accessible to all, and playing it caused neither irritation from the authorities nor active opposition from the common people. Besides, Mozart’s music was for me personally associated with the image of my mother, whom I loved madly and who, as it seemed to me then, looked very much like Mozart (I saw the picture of the latter in the Moscow Conservatoire’s Grand Hall).

Johannes Chrysostomus Wolfgangus Theophilus Mozart was born on January 27th, 1756, in Salzburg, the capital of a prince-archbishopric of the same name, which at the time was part of the Holy Roman Empire of the German Nation. His father was his first and, perhaps, the only teacher. He taught the little Wolfgang to play the harpsichord, violin, and organ, as well as languages and general subjects. Unlike ordinary pupils, Wolfgang did not just follow his education, but rather took the lead over it, making much more progress than he was required to. By the age of 5, the infant prodigy had made such great strides that his father gave up composing himself and only recorded what his son would compose.

From 1762 oMozartn, the young genius’ guest performances across Europe began. During those tours, he would familiarize himself with the works of other composers and also with the composers themselves. When in London, for example, he met one of the most fashionable composers of the time, J. C. Bach, a son of the great Cantor, who had a great influence on Mozart. His sonatas for violin and harpsichord were published in Paris. In 1771, his opera “Mitridate” was staged in Milan. Wherever he performed, he would cause a great sensation and be showered with kisses by numerous nobles, including the kings. But, contrary to his father’s expectations, the sensational success was not crowned with any considerable funds or permanent position for Wolfgang.

In 1773, Mozart was appointed musician in the archbishop’s court in his native Salzburg. Here, Mozart’s genius blossomed out with new colours and found expression in a variety of genres. Symphonies, clavier and violin sonatas, concertos, and new operas appeared. However, his salary stayed comparatively low. Besides, Salzburg was a fairly small city, which did not allow Mozart’s genius to manifest itself in full. So, he did not give up trying to find a better lot somewhere else.

In 1781, Mozart had a chance to get added evidence that his position in the “enlightened” society of those days was effectively no higher than that of a servant or even serf; and it came to a physical insult. Mozart, with his head turned by a sensational success of his opera “Idomeneus” in Munich, was summoned by his employer, the archbishop of Salzburg, to Vienna to take part in the events related to the coronation of Austrian emperor Joseph II. The music-loving monarch offered Mozart to perform before him for a whopping sum, but the archbishop forbade his court musician to do so. The artist made a protest, but literally got a kick in the ass from one of the archbishop’s attendants. Despite his father’s persuasion, Mozart quitted his service and stayed in Vienna as a freelance musician.

At first, Mozart’s stay in the Austrian capital was going on well, although he had to work especially hard. However, writing had always held much joy for him, and, sometimes, 24 hours a day was too short for him to put all the revelations that had occurred to him on paper. In the house where he rented a room, he found himself surrounded by fair maidens. But, for the time being, Mozart stayed true to music alone. In one of his letters to his father he confessed: “I have a God-given talent, and I am not going to waste it on marriage and all that.”

The emotional wealth conveyed in his music widened, reaching the plenitude characteristic of Romantic music. These include love and innocence, melancholy and fury, boldness and fright. His Russian “counterpart”, poet Alexander Pushkin, seems to have found the best possible words to express the image structure of many of Mozart’s compositions:

  • Picture… well, whom should you?..
    Say, even me – a little younger, though;
    In love – not much, just lightly – having fun
    With a good-looking girl, or friend – say, you;
    I’m merry… All at once – a deathly vision,
    A sudden gloom, or something of that sort…

At about that time, Mozart formulated his esthetic credo: “The passions, whether violent or not, should never be so expressed as to reach the point of causing disgust; and music, even in situations of the greatest horror, should never be painful to the ear but should flatter and charm it, and thereby always remain music”.

He would often perform before the emperor, in particular, competing in the art of improvisation with Muzio Clementi. Mozart’s new opera “The abduction from the Seraglio” enjoyed sensational success and was staged in many European cities. At about that time, Mozart scrutinized manuscripts of great polyphonists, including J. S. Bach and G. F. Handel, which was sure to considerably enrich his musical language. One day he observed: “Communing with Bach to me is tantamount to communing with the Universe”.

Nevertheless, in 1782, Mozart got married. His chosen one was one of the above-mentioned maidens, a singer, Constanze Weber (incidentally, a kinswoman of the composer C. M. von Weber). Mozart composed more and more clavier concertos, with which he would successfully perform in various halls and salons of Vienna. The young family’s income grew dramatically, so they denied themselves nothing and, one can say, lived well off the fat of the land.

In 1784, Mozart met J. Haydn, to whom he dedicated his 6 string quartets. The “father of the symphony” accepted the colleague’s offering with gratitude, and the 2 pillars of Vienna classical music became friends.

Despite laMozart-adultck of systematic education, Mozart, as is usually the case with great artists, could not help thinking about the meaning of life and somehow addressing religious and philosophical issues. Apparently, that was the main reason why he decided to join a masonic lodge. Subsequently, his father and his friend J. Haydn followed suit. Masonic fraternity was a kind of church for educated people at the time. Those congregated there were guided by the ideals of the good and justice put forward by French enlighteners, in particular, J.-J. Rousseau and D. Diderot. The equality of the “brothers”, irrespective of their social rank, was especially underlined there; they would call each other thou, whether it was a king of a coachman.

Joining the brotherhood of masons appeared for Mozart as not just repose from evil and injustice abounding in everyday life. This brought to life one of his best operas, “The Magic Flute”, and also a whole layer of “masonic music” that contrasted with the “gallant style” prevailing at that time. Moreover, in its spirit and melodic structure, this music anticipated the final chorus of Beethoven’s 9th symphony.

In 1786, Mozart’s opera “The wedding of Figaro” was staged in Vienna and Prague. There, arrayed in catchy melodies and sweet harmonies, the theme of the protest against social injustice resounded with renewed vigour; the commoner Figaro’s nobility and his titled master’s pettiness were shown. In 1787, the opera “Don Giovanni” was staged, where moral standards were addressed with a stress on the unavoidability of punishment. Both operas were a great success, although some critics mentioned some problems in the performance and perception of those works.

In 1787, Emperor Joseph II invited Mozart to be his court musician with a permanent salary. The position became vacant after the death of the opera reformer K. W. Gluck.

In 1788, Mozart’s last symphonies came out, including the famous 40th.

That same year, Austria declared war on the Ottoman Empire. In 1789, the French Revolution burst out. On the one hand, the Revolution was hoped to implement the ideals of the good and justice which were so close to Mozart, but it augured no improvement whatsoever in Mozart’s financial status. Those disturbing events resulted in Vienna concert life being wrapped up. Arts sponsors were increasingly worried about how to preserve their power and property.

As a result, Mozart was severely shaken in his economic condition. In an attempt to improve it, he undertook guest performances in Germany. In the process, he even seems to have received an invitation from the King of Prussia, Friedrich Wilhelm II (a nephew of the celebrated enlightened monarch and composer Friedrich II) to become his court musician. But for some reason their cooperation came to nothing more than Mozart’s writing several string quartets for the king himself and several clavier sonatas for this daughter.

In 1790, Mozart’s royal patron, Emperor Joseph II died, and things for Mozart were getting quite bad. Having gotten used to live in a great style, he started to borrow huge sums of money. His operas “Cosi fan tutte” (Thus do all women) and “La clemenza di Tito” (The clemency of Titus) did not gain immediate public popularity and failed to bring any tangible proceeds.

In 1791, Mozart’s last opera, “Die Zauberflöte” (the magic flute) came into being. Its premier took place in one of Vienna suburbs with Mozart himself conducting. Despite an intricate plot, the opera’s main idea is quite clear – it is the victory of good and light over evil and darkness, it is happiness granted to the one who has gone through all the trials. The opera also exposes the late-period Mozart’s political sympathies, that is, enlightened monarchy. However, all those ideas are “served” with such elegance and a fairly good share of humour, that it is hard to suspect the author of any tendentiousness whatsoever. Besides, ”The magic flute”, as well as an earlier written “The abduction from the Seraglio” (both performed in German), laid down the foundations of the German national opera.

Mozart felt sick at the time of the Prague premiers of his last operas. He developed intense pain, vomiting, and his body began to swell, which could suggest some poisoning. Besides, not long before his illness, some “man in black” commissioned him to write a Requiem Mass. The deeply sensitive Mozart took it to heart and could never shake off the feeling that he was writing that mass for himself. All this might be indicative of some infernal plot – as if someone wanted to crush him both morally and physically.

Mozart died on December 5th, 1791. The circumstances of his funeral remain shrouded in mystery, and his burial site is unknown. This, again, suggests some plot – as if someone wanted to obliterate even the very memory of Mozart.

Really, he had more than enough ill-wishers. Certainly, first of all, there was envy, which could not but be physiologically felt towards him by some of his, not so gifted, colleagues. Besides, Mozart did not stint himself in his everyday life and was not ashamed of luxury. He would rent a large and sumptuous set of rooms, dine at the best restaurants, ride about in chic carriages, and his wife would hardly put on the same clothes twice. He would bear his head high, had a sharp tongue, and would speak his mind without fear or favour. One day the emperor Joseph II made a rather delicate remark to him: “Dear Mozart, your music is beautiful, but there are too many notes in it”. To which Mozart replied annoyedly: “Exactly as many as needed, Your Majesty”.

But the malefactors (if there were such) proved right only in part in their calculations. Certainly, we will never hear the pieces that Mozart would compose, should he lived any longer. And yet, what he did have time to compose was sold out throughout the entire Europe, and it was impossible to destroy. As impossible is to obliterate the memory of the great Austrian musical genius.

Бетховен: личная трагедия среди всеобщего братства

Людвиг ван Бетховен – титан музыки и жизни. Он был крещён  17 декабря 1770 в Католической Церкви в городе Бонне, который в то время входил в Курфюрстшество Кёльнское, которое, в свою очередь, было частью Великой римской империи германской нации. Предки композитора по отцовской линии были голландского (фламандского) происхождения. Его отец был певцом при дворе местных правителей – курфюрстов, а мать – дочерью повара. Так что это был типичный разночинец. Вообще, следует отметить, что наиболее выдающиеся музыканты той эпохи не были знатного рода, что определяло своеобразие их общественного положения и являлось для них источником многих неприятностей.

Как и в случае с Моцартом, первым учителем музыки для Людвига был его отец. В самом деле, отец сначала пытался сделать из сына «второго Моцарта» и рьяно учил его играть на скрипке и клавесине. Первое публичное выступление Людвига состоялось, когда ему было 8 лет. Особого фурора оно не произвело. Отец вскоре утратил профессиональный интерес к сыну и перепоручил его музыкальное образование своим коллегам. Попутно Людвиг научился играть также на органе и альте.

В 1780 году в Бонн приехал известный в то время органист и композитор К. Г. Нефе. Когда Людвига показали ему, тот сразу понял, что перед ним незаурядное дарование. Нефе стал для юного Бетховена первым серьёзным наставником и проводником в мире музыки. В возрасте 12 лет Людвиг уже работал помощником Нефе, который занимал должность придворного органиста. А когда ему было 13, были опубликованы его первые сочинения для клавира.

Нефе был широко образованным человеком, а также масоном, как и Моцарт. Под влиянием Нефе Людвиг начал изучать иностранные языки, в том числе, латынь, итальянский и французский. Он также увлёкся литературой, а затем и философией. Среди его любимых авторов – Шиллер, Гёте и Шекспир.

В 1787 году Людвиг едет в Вену, где по некоторым данным, состоялась его встреча с Моцартом. Однако его первая поездка в Вену не была продолжительной. Тяжело заболевает, а затем и умирает его мать. Людвиг вынужден был вернуться в Бонн, где на него свалилась забота о спивающемся отце, а также о двух маленьких братьях. Он даёт уроки, работает органистом, а также альтистом в придворном оркестре.

Тогдашний правитель Бонна – курфюрст Макс Франц – был типичным просвещённым монархом, который придавал большое значение развитию наук и искусств. В основанном им театре ставились пьесы Шекспира, Лессинга, Гёте и Шиллера, а также итальянские, французские и немецкие оперы, в частности, Глюка и Моцарта. Бетховен часто выступал перед курфюрстом со своими сольными клавирными импровизациями, а также в составе камерных ансамблей. Кроме того, Бетховен не прекращает своих опытов композиции.

Но интересы Людвига не ограничиваются музыкой. Он задумывается над смыслом бытия и продолжает много читать. В 1789 году он посещает лекции в Боннском университете, а затем вступает в масонскую ложу. Впоследствии, правда, он приходит к выводу, что «музыка есть откровение более высокое, чем вся мудрость и философия».

Успехи Бетховена были очевидны. Друзья и покровители возлагают на него всё возрастающие надежды. Многие считают его продолжателем дела Моцарта. Курфюрст назначает ему пособие для продолжения образования. Ещё ранее была достигнута договорённость с Й. Гайдном о занятиях с Бетховеном. Для этого Людвиг должен ехать в тогдашний центр музыкальной культуры – Вену. Один из друзей писал ему в напутственном письме: «Дорогой Бетховен!.. Музыка всё ещё скорбит, оплакивая смерть своего любимца…  Не пожалей же усердия и прими дух Моцарта из рук Гайдна».

С 1792 года Бетховен живёт в Вене. Он занимается с Гайдном, но у них не складывается взаимопонимания. Гайдн признаёт талант Бетховена, однако он не приемлет «избыточной» склонности своего ученика к новаторству и «мрачности». Мэтр называл своего строптивого ученика «Чингиз-ханом», «революционером» и «атеистом».  Вскоре их отношения прекращаются, и Бетховен находит себе других учителей, в том числе, небезызвестного А. Сальери. Эта кажущаяся «неразборчивость» Бетховена в отношении своих учителей объясняется тем, что теоретические знания мало что добавляли к мастерству, которым он уже вполне уверенно владел на бессознательном уровне. Как и большинство гениев, он, по сути, оставался самоучкой.

Тем временем пособие, выданное Бетховену курфюрстом, иссякло. Однако Людвиг уже мог вполне обходиться без оного. Он довольно быстро стяжал себе в Вене славу блестящего пианиста-виртуоза и приобрёл немало платёжеспособных покровителей, а также верных друзей, среди которых были также граф Андрей Разумовский и князь Николай Голицын. Его игра резко отличалась от общепринятого «галантного стиля». В своих импровизациях Бетховен активно пользовался педалью, смело задействовал крайние регистры, обрушивал на слушателей шквалы непривычных созвучий, и в результате добивался на клавире почти оркестрового звучания. Здесь он во многом предвосхитил своего будущего крестника – Ф. Листа.

В Вене же появляются произведения Бетховена, которые он помечает как «Opus 1»  –  это три фортепианных трио. Публикация их принесла немалый доход. В 1795 году состоялась премьера его 1-го фортепианного концерта, которая также прошла с огромным успехом. Материальное положение Бетховена налаживается, и теперь он мог с удовольствием помогать свои друзьям, если те испытывали материальные затруднения. Единственное, что его тогда угнетало, это «неадекватная» реакция публики, на его импровизации. Он терпеть не мог видеть слёзы на глазах слушателей. Он считал, что «чувствительность прилична лишь женщинам, у мужчины же музыка должна высекать огонь из души».

Бетховен уже тогда эпатировал публику своим неряшливым внешним видом и дерзким поведением. Если кто из слушателей имел неосторожность начать шептаться, он мог прервать выступление и обозвать всех присутствующих «свиньями». Своему покровителям  он неоднократно заявлял: «Князей много, а Бетховен – один». Так сказывался его «комплекс простолюдина». И всё же его любили, а выходки его лишь добавляли ему популярности.

В 1796 году, в возрасте 26 лет, Бетховен впервые почувствовал, что начинает терять слух. Вполне возможно, что это явилось следствием «водной процедуры», которую он выполнял каждый раз, прежде чем приняться за сочинительство: он окунал голову в таз с ледяной водой, полагая, что это способствует умственной деятельности.

Бетховен продолжает сочинять, но в музыке его всё настойчивее звучит тема борьбы с судьбой. Причём борьба эта благотворна: она не подавляет человека, но побуждает его к глубоким и возвышенным размышлениям о смысле бытия. В музыке Бетховена произошло то, чего избегал Моцарт и чего боялся Гайдн. Она почти полностью утрачивает момент развлекательности и более не является «конфетой для ушей». Она становится средством выражения страстей, дотоле скрываемых или ещё незрелых. Эта музыка обрушивается на слушателя со всей своей беспощадной откровенностью, преодолевая условность искусства и подчас даже переставая быть собственно «музыкой». В 1798 году Бетховен пишет свою Патетическую сонату.

Несмотря на усиливавшуюся глухоту, Бетховен продолжает сочинять и концертировать. Его произведения, несмотря на сложность музыкального языка, находят живой отклик в сердцах современников. Тиражи его сочинений растут и приносят ему немалый доход. Но глухота его повергает его в отчаяние. В 1802 году он бросает всё и уезжает в тихую деревушку Хайлигенштадт, чтобы осмыслить происходящее и принять соответствующее решение. Тогда же появляется его «Лунная» соната, 1-я часть которой – этот вальсирующий похоронный марш – стала непревзойдённым образцом выражения мужества и трагизма в музыке.

В Хайлигенштадте Бетховен пишет письмо своим братьям, известное как «Хайлигенштадское завещание». В нём Бетховен повествует о своих душевных терзаниях и признаётся, что был близок к самоубийству. Однако любовь к искусству, а также решимость исполнить все то, к чему он чувствовал себя призванным, удержали его от рокового шага. В 1804 году, всё ещё в Хайлигенштадте, он приступает к работе над Героической симфонией. Это означало, что решение принято: он будет противостоять судьбе и продолжит служение искусству, насколько хватит сил. Несчастье не сломило Бетховена. Напротив, оно лишь позволило его титанической натуре раскрыться в полную мощь.

Первоначально Бетховен посвятил свою «Героическую» Наполеону, видя в нём человека, который мог повсеместно осуществить идеалы Французской революции – свободу, равенство и братство. Но когда Наполеон провозгласил себя императором, Бетховен разорвал посвящение. Тем не менее, он так и не смог окончательно выйти из-под влияния этой великой личности, а также отречься от веры в освободительную миссию Наполеона. Поступь наполеоновских войск ещё долго не даёт ему покоя и иногда отчётливо слышится в некоторых его произведениях. Как-то услышав его 5-й фортепианный концерт, французские офицеры, находившиеся в зале, в один голос воскликнули: C’est l’Empereur!”

Но до 5-го концерта Бетховен сочинил ещё много чего. В 1807 году из-под его пера появляется ещё одна вершина фортепианного искусства – «Аппассионата». Однако победы, одерживаемые им в творчестве, никак не сказывались на состоянии его обыденной жизни, в коей он оставался совершенно беспомощным. Здесь на него сваливались всё новые трудности. Постоянного места работы ему получить так и удалось. Из-за усиливавшейся глухоты, он уже не мог преподавать; приходилось ограничивать и публичные выступления. Конечно, ему помогали его братья и друзья. Но он не мог злоупотреблять их щедростью. К тому же, его вспыльчивый характер был причиной частых ссор и размолвок даже с близкими ему людьми. Так что он в основном жил на деньги, выручаемые от продажи своих сочинений. А с деньгами Бетховен обращаться так и не научился.

В 1808 появляется 5-я симфония Бетховена со знаменитым началом – «так судьба стучится в дверь» и с не менее знаменитым финалом, рисующим картину полного торжества идеалов свободы, равенства и братства, всенародного ликования и упоения победой.

В 1809 году наполеоновские войска вновь вторглись в Австрию. Вена подверглась жестокой бомбардировке и вновь была захвачена неприятелем. События эти вызвали нервное потрясение у престарелого учителя Бетховена – великого Й. Гайдна, ускорив его кончину. Всё это производило на Бетховена тяжёлое впечатление. Непосредственное столкновение с войной во всей ея неприкрытой жестокости вряд ли кого может воодушевить. Кроме того, Наполеон при этом показал себя как заурядный захватчик, и симпатии Бетховена были целиком на стороне защитников города. Тогда же он пишет свою 26-ю фортепианную сонату – единственную из своих сонат, которой он сам даёт название: “Lebewohl” («Прощай»), подразумевая его вынужденный отъезд из Вены.

«Отношения» Бетховена с Наполеоном вконец испортились. Дело дошло до того, что Бетховен отметил первое крупное военное поражение своего бывшего кумира написанием «праздничной увертюры». Он принял активное участие в мероприятиях, посвящённых пресловутому Венскому конгрессу, призванному восстановить по всей Европе абсолютные монархии. При этом Бетховен был обласкан многочисленными царственными особами, включая российского императора и его супругу. Воспевая идеалы Французской революции, Бетховен всё же чувствовал себя гораздо уютнее под сенью просвещённого самодержца, в кругу вельмож, чем среди «свободных граждан».

Но вот праздник закончился, и Австрия, как говорится, «почувствовала разницу» между свободой и несвободой. Политическая жизнь была запрещена, культура была поставлена под контроль цензоров, тюрьмы были переполнены «врагами монархии», повсюду сновали тайные агенты, выслеживавшие «крамолу»,  доносительство считалось гражданской добродетелью.

Бетховена вновь одолевают мрачныя мысли, отягощаемыя также пошатнувшимся здоровьем и житейскими неприятностями. И вновь его спасает осознание им своей миссии, осознание им своего долга перед Искусством. В своих размышлениях он поднимается на новыя высоты. Истина для него вновь приобретает очертания Человеческой Личности. Но теперь это не Наполеон. Это Личность более высокого порядка и в то же время более близкая, Которая более не противостоит ему, Которая в нём самом. Да, это Тот Самый Бог, Которого он некогда отвергал в титаническом запале, Который кротко взывал к Нему всё это время, и зов Которого он, наконец, услышал. Откликом Бетховена на этот зов явилась его Missa Solemnis,  законченная в 1823 году. Тогда же, в свете такого переосмысления Истины, меняются его взгляды на роль искусства и миссию Художника: «Нет  ничего более высокого, – восклицает он, – чем приблизиться к Божеству и оттуда распространять его лучи между людьми».

Впрочем, толкование Бетховеном Истины оставалось достаточно широким. Безусловно, Он понимал Её как Бога. В то же время, Его представление о Боге было «исторически ограниченным» – как о некоем бессмертном, духовном, творческом Начале Природы. Дух этот, будучи погружён в Природу, возвращается к Себе. На этом пути Он должен преодолеть на этом пути многие препятствия и соблазны. Но Природа есть Его порождение. Поэтому Он выходит из этой борьбы победителем и вновь обретает изначальную свободу. Именно такое возрастание Духа Бетховен попытался проследить и выразить в его последней – 9-й симфонии, в финале которой Дух этот разражается радостной песнью, которую подхватывают миллионы людей. Тем самым, они приобщаются к своему единому Творцу и осознают, что все они – братья. Впоследствии эти бетховенские философско-религиозные устремления подхватит А. Н. Скрябин, который попытается приобщить людей к Единому Творческому Началу с помощью своей «Мистерии».

В своём же камерном творчестве, включая его фортепианные сонаты, Бетховен, напротив, всё более удаляется от улиц шумных и всё более уходит в себя. Здесь всё чаще слышится мотив, усталости, горечи и одиночества. И дело здесь было не только в его глухоте. Бетховен до последнего вздоха не переставал верить в возможность переустройства мира на началах братства и справедливости. Но в глубине души он ощущал «тупиковость» всех этих народных гуляний. Какая-то неведомая сила влекла его в иные пределы. Что-то подсказывало ему, что истинное развитие продолжается не на улице, а «в самих нас».

Но чем далее он уходит от мира и чем глубже погружается в себя, тем далее отступает трагизм, и тем светлее становится его музыка.  Правда, это уже не внешний, не природный свет, а внутренний, «духовный» свет. Одиночество оказывается вовсе не таким безысходным, каким оно казалось поначалу, но, опять же, вполне благотворным. Бетховен обнаруживает в себе целые миры, которые ранее были скрыты под внешними напластованиями. Подобное чувство охватывает человека, когда он оказывается высоко в горах, где гнездятся орлы, где слышится лишь журчание ручья, куда доносится аромат с альпийских лугов, где выше только небо.

Камерная и фортепианная музыка позднего Бетховена – это царство субъективности. Она очищена от внешних впечатлений и не рассчитана на понимание со стороны. В то же время, в отличие, скажем, от Шумана, музыка Бетховена более разумна, чем чувственна. Она несёт на себе отпечаток философского идеализма, которому Бетховен был привержен со времён своей юности. Этим, в частности, объясняется, неожиданное и неоднократное обращение Бетховена к жанру фуги. Причём к фуге он прибегает как к высшей форме разрешения драматургических коллизий, и, как правило, в финале.

Последнее, что сочинил Бетховен, был его 16-й струнный квартет – произведение вполне традиционное, и в нём как будто ничто не предвещало, что он станет «лебединой песнью» композитора. Разве что медленная часть, которую Бетховен почему-то назвал «Сладостная песнь мира и покоя»…

Бетховен не готовился к смерти. Он был полон новых творческих замыслов. «Аполлон и музы, – говорил он, – не отдадут меня в жертву смерти, ибо я им еще так много должен… Мне кажется, что я написал только несколько нот».

Смерть Бетховена наступила 26 марта 1827 года. Она явилась следствием очередной болезни, которая поначалу не казалась смертельной, но, в конечном счёте, оказалась таковой. Совсем не как в случае с Моцартом, провожать Бетховена в последний путь вышла многотысячная толпа почитателей. Похоронен он был на центральном кладбище Вены, и на могиле его вскоре был установлен величественный памятник.

Вместо послесловия хотелось бы подчеркнуть, что  Бетховен был также гениальным пианистом, оказавшим влияние на формирование русской пианистической школы. Одним из его лучших учеников был знаменитый автор этюдов Карл Черни. У Черни же, в числе прочих, обучались Ференц Лист и Теодор Лешетицкий. Первый был учителем двоюродного брата С. В. Рахманинова – А. И. Зилоти, а последний – будущего директора Московской консерватории В. И. Сафонова. От обоих прослеживаются нити, ведущия к таким великим пианистам, как В. Клайберн и М. Перайа, а также к скромному автору этих строк.

Beethoven: a personal tragedy amid overall brotherhood

On December 17th, 1770, Ludwig van Beethoven, this titan of music and life, was baptized in the Catholic Church in the city of Bonn, part of the Prince Electorship of Cologne, which was an ecclesiastical principality of the Holy Empire of the German Nation. The composer-to-be’s ancestors in the paternal lineage were of Dutch (Flemish) origin. His father was a singer at local Prince Electors’ court, while his mother was a chief cook’s daughter. So, he was a typical commoner by birth. Incidentally, the most outstanding musicians of that epoch were not of noble origin, which determined the peculiarity of their social status and was a source of numerous troubles for them.

As had been the case with Mozart, Ludwig’s first music teacher was his father. Accordingly, he took pains to make the second Mozart out of his son and taught him intensely to play the harpsichord and violin. Ludwig’s first public performance took place when he was 8, and it was not quite a great success. Father soon lost the professional interest in his son and turned his training over to his fellow musicians. In the process, Ludwig also learned to play the organ and viola.

In 1780 the well-known organist and composer C. G. Neefe came to Bonn. When Ludwig was introduced to him, Neefe immediately recognized his outstanding talent. Neefe became for the young Beethoven the first serious advisor and guide in the world of music. At the age of 12, Beethoven already worked as an assistant to Neefe, who held the position of court organist. And when he was 13, his early clavier works were published.

Neefe was a widely educated man and a Freemason, like Mozart. Under Neefe’s influence, Ludwig started to learn foreign languages, including Latin, Italian, and French. He also became keen on literature, and, then, philosophy. Among his favourite authors were Schiller, Goethe, and Shakespeare.

In 1787, Ludwig went to Vienna, where, according to some evidence, he might have met with Mozart. But his first stay in Europe’s music capital of the time did not last long. His mother fell seriously ill and then died. So, Ludwig had to return to Bonn, where he was saddled with care of his heavily drinking father and also of his two younger brothers. To keep going, he gave clavier lessons, worked as an organist, and also as a violist in the court orchestra.

The then governor of Bonn, the Prince Elector Max Franz, was a typical enlightened monarch who attached great importance to the flourishing of sciences and arts. He founded a theatre, where plays by Shakespeare, Lessing, Goethe, and Schiller would be staged, as well as Italian, French, and German operas, among them, those by Gluck and Mozart. Beethoven would often perform in front of the Prince Elector both with his solo clavier improvisations and as a chamber ensemble player. At the same time, he continued his relentless experiments in musical composition.

Yet, Beethoven did not confine his interests to music. He would ponder the meaning of life and continued to read avidly. In 1789, he attended lectures at the University of Bonn and even joined Freemasonry. Subsequently, however, he arrived at the conclusion that “music is a higher revelation than all the wisdom and philosophy”.

In the meantime, Beethoven’s successes were outstanding. His friends and patrons pin higher and higher hopes on him. Many considered him to be the continuer of Mozart’s cause. The Prince Elector awarded an allowance for him to continue his education. Earlier, an arrangement had been reached with J. Haydn to give lessons to Beethoven. With that end in view, the latter was supposed to go to the then centre of music culture, the city of Vienna. One of his friends wrote to him in a farewell letter: “Dear Beethoven, Music is still mourning over the death of its favourite… May you spare no labour and receive the spirit of Mozart from Haydn’s hands”.

From 1792 on, Beethoven lived in Vienna. He took composition lessons from J. Haydn, but the two musicians failed to develop mutual understanding. Haydn did recognize Beethoven’s talent, but he could not accept his pupil’s excessive propensity for innovation, and also his “gloominess”. Papa Haydn would call his obstinate pupil a “Genghis Khan”, “revolutionary”, and “atheist”. Their relationship ceased before too long, and Beethoven found himself other teachers, including the well-known A. Salieri. Beethoven’s seeming “unscrupulousness” in relation to his teachers can be accounted for by the fact that theoretical knowledge added little to the skills he had already mastered at the unconscious level. Like many men of genius, he largely was a self-taught person.

In the meantime, the allowance granted to Beethoven by the Prince Elector ran out. However, Ludwig could already well manage without it. He rather shortly won himself a fame of a brilliant virtuoso pianist in Vienna and acquired a good number of well-heeled patrons. His manner of playing the piano differed strikingly from the generally accepted “gallant” style. In his improvisations, Beethoven would actively use pedal, boldly get extreme registers involved, and bring down hailstorms of unusual accords on the audience. As a result, the clavier under his fingers sounded almost like an orchestra. In many respects, he anticipated here his godson-to-be, F. Liszt.

Also in Vienna, Beethoven’s compositions came out which he marked as “Opus 1”; those were three piano trios. Their publication brought him sizable revenue. In 1795, his 1st piano concerto was premiered, which proved a great success, too. Beethoven’s financial status improved dramatically, and now he could take pleasure in helping his needy friends. The only thing that depressed him at the time was, perhaps, an “inadequate” reaction of the audience to his improvisations. He hated to see tears in the listeners’ eyes. In his view, “sentimentality only befitted women, and music must strike fire from the heart of man”.

Beethoven would often startle the public with his untidy appearance and impudent behaviour. If someone in the audience dared to converse in whispers, he could stop performing and call all those present “pigs”. He would also not miss a chance to cut his aristocratic patrons down to size, saying: “there are many princes, but there is only one Beethoven”. That was the way his “commoner complex” manifested itself. For all that, he was much loved, and his escapades only added to his popularity.

In 1796, at the age of 26, Beethoven felt for the first time that he started to lose his hearing capacity. It may well have been a consequence of a hydrotherapeutic procedure that he would take every time before getting down to writing – he would dip his head into a basin of ice-cold water, hoping it would stimulate his brain function.

Beethoven continued to compose, but now the theme of a struggle against Fate would sound more and more persistently in his music. However, this struggle would not crush man, but rather urge him to lofty meditations on the meaning of life. What Mozart would avoid and Haydn would fear did happen in Beethoven’s music. It almost completely lost its entertaining nature and stopped being a “sweet for the ears”. It became a means of expressing feelings hitherto concealed or immature. This music attacks the listener with all its merciless candour, overcoming the conditionality of art and sometimes even ceasing to be music proper. In 1798, Beethoven wrote his “Pathétique” sonata.

Despite the intensifying deafness, Beethoven continued to compose music and concertize. His works, despite the complexity of their musical language, would find a ready response in the hearts of the contemporaries. The number of printed copies of his works steadily grew and brought him extensive profits. In 1802, he gave up everything and went to the quiet village of Heiligenstadt to reflect and make a decision. At about that time, his Moonlight Sonata appeared, the 1st movement of which, a waltzing funeral march, became an unchallenged example of expressing courage and tragedy in music.

While in Heiligenstadt, Beethoven wrote a letter to his brothers known as the Heiligenstadt Testament. In it, the composer recounted his mental torments and confessed that he had been about to commit a suicide. But a love for art and the determination to fulfill everything he felt himself destined for, kept him from taking the fatal step. Still in Heiligenstadt, he started writing his Eroica Symphony. That meant that the decision had been taken – he would withstand the fate and continue his service to art, as possible. The misfortune failed to crush Beethoven. On the contrary, it only summoned his titanic character and enabled it to show in full.

Initially, Beethoven dedicated his “Eroica” to Napoleon, viewing him as a man who could implement the ideals of the French Revolution, that is, freedom, equality, and brotherhood. But when Napoleon crowned himself as emperor, Beethoven tore up the dedication. Nevertheless, the composer could never free himself from the influence of this outstanding personality; neither could he repudiate the faith in Napoleon’s liberating mission. The step of the Napoleonic troops would not give him a moment’s rest for long. It can be heard in his compositions now and then. And it was not by chance that, having heard 1st movement of his 5th piano concerto, French officers, who were present in the hall, exclaimed with one voice: “C’est l’Empereur!”

But Beethoven had composed a lot of pieces before he wrote his 5th piano concerto. In 1807, yet another masterpiece of piano music came from his pen, the Appassionata. And yet, victories won by him in his creative work, had no impact on his everyday life, where he remained absolutely helpless. Here, he had to face no end of difficulties. He never succeeded in getting a permanent job. Because of a progressive hearing loss, he could no longer teach; public performances had also to be suspended for this very reason. True, his brothers and friends helped him. But he could not abuse their generosity. Besides, his hot temper was the cause of frequent misunderstandings and quarrels even with his close ones. So, he largely lived on the money earned from selling his compositions. And as for money, Beethoven never learned how to handle it properly.

In 1808, Beethoven’s 5th symphony came into being, with the famous opening notes “Thus Fate Knocks at the Door”, and with no less famous finale picturing an outright triumph of the ideals of freedom, equality, and fraternity, of overall rejoicing, and the flush of victory.

In 1809, the Napoleonic troops again invaded Austria. Vienna underwent a severe bombardment and was again captured by the enemy. These developments caused a nervous breakdown in Beethoven’s elderly teacher, the great Papa Haydn, having hastened his death. All this made a grave impression on Beethoven. Coming to grips with a war, with all its undisguised cruelty, will hardly leave anyone inspired. Besides, Napoleon showed himself as a trivial occupant, and Beethoven’s sympathies lied wholly with the city’s defenders. Then he wrote his 26th piano sonata, the only one, to which he himself gave a title, Lebewohl (Farewell), meaning his forced departure from Vienna.

The “relationship” between Beethoven and Napoleon worsened altogether. It came to Beethoven’s marking his former idol’s first serious defeat by writing a “festive overture”. Also, he took an active part in the events related to the notorious Congress of Vienna designed to restore absolute monarchies all over Europe. In the process, Beethoven was shown much kindness from numerous kingly personages, including the Russian emperor and his wife. While glorifying the ideals of the French Revolution, Beethoven still felt more comfortable under the protection of an enlightened autocrat and would prefer the company of the nobles to that of “free citizens”.

But soon the festivities were over, and Austria, as the saying goes, “felt the difference” between freedom and non-freedom. Political life was banned, culture was placed under censorship, the prisons were overfilled with the “enemies of the monarchy”, secret agents operated everywhere sniffing out “treason”, and snitching was considered a “civil virtue”.

Beethoven again was overcome with dismal thoughts aggravated by health problems and everyday troubles. And again, he found salvation in the awareness of his mission, of his debt to Art. This time, he rose to new heights in his meditations. Truth for him, again, assumes the contours of a human person. But it is not Napoleon now. This person is of a higher order, and still closer to him; not opposed to him, but within him. Yes, it is the same God, Whom he once rejected in a titanic ardour, Who had gently been calling on him all this time, and Whose call he heard at last. Beethoven’s Missa Solemnis appeared as his response to this call. In the light of such a rethinking of Truth, Beethoven’s views on the role of art and the mission of the Artist changed. “There is nothing higher, – he exclaimed, – than to draw nearer to the Divine Being and thence spread the rays of His light among people”.

However, Beethoven’s interpretation of Truth remained broad enough. Undoubtedly, he interpreted It as God. At the same time, his idea of God was “historically limited”, as of a certain immortal, spiritual, and creative Origin of Nature. This Divine Spirit, when immersed in Nature, is meant to be returning to Himself. On this way, He had to overcome many obstacles and temptations. But Nature is ultimately His Product. So, He is bound to win and regain original freedom. It is exactly this growth of Spirit that Beethoven tried to follow and express in his last, 9th symphony. In its finale, the Divine Spirit bursts into the Song of Joy to be taken up by millions of people. Thereby, they are sure to come into communion with their single Creator and realize that they are all brothers. Subsequently, these Beethovenian philosophical and religious aspirations would be taken up by Alexander Scriabin, who would endeavor to get people join in a single Creative Source by means of his “Mysterium”.

In his chamber works, however, including his piano sonatas, Beethoven, on the contrary, moved more and more away from noisy streets, plunging more deeply into himself. Here, the motif of fatigue, bitterness, and loneliness could often be heard. And the point was not that his deafness was progressing. Moreover, Beethoven to his last breath believed in an opportunity to reshape the world according to the principles of brotherhood and justice. But somewhere deep inside, he could feel the “dead-endness” of all these folk festivals. Some mysterious force drew him into other realms. Something suggested him that true development had a continuation not in the street, but “within us”.

But the farther away he moved from the world, and the deeper he sank into himself, the farther tragedy retreated, and the lighter his music became. Though, it was not outer, not natural light, but inner, “spiritual” light by now. Solitude turned out not at all so hopeless that it had seemed to be at the start, but, again, quite salutary. Beethoven could now discover in himself entire worlds, which had previously been hidden under outer stuff. One will be seized by a similar feeling, when he finds himself high in the mountains, where eagles are nesting, where only the murmur of a brook can be heard, where fragrance wafts from alpine meadows, and where only heaven is higher.

Beethoven’s late-period chamber and piano music represents the kingdom of subjectivity. It appears cleared from external impression and is not meant to be understood by onlookers. Still, compared, say, to Schumann, Beethoven’s music is more rational than sensual. It bears the imprint of philosophical idealism, which Beethoven had been committed to from the time of his youth. This, in particular, accounts for Beethoven’s sudden and recurrent turning to the genre of fugue. And he would resort to it as the ultimate means of resolving dramatic tension, and, as a rule, in finales.

The last piece which Beethoven composed was his 16th string quartet. It was quite a traditional work, and nothing in it seemed to forebode that it was going to become Beethoven’s “swansong”. Except, perhaps, its slow movement, which the author for some reason titled “the sweet song of peace and quiet”.

Beethoven was not getting ready for death. He was overwhelmed with further creative ideas. “Apollo and the Muses, – he would reiterate, – won’t sacrifice me so easily, for I owe Them still so much… Feels like I’ve written but a few notes”.

Beethoven died on March 26th, 1827, as a result of just another illness, which at first did not seem fatal, but eventually proved to be such. Unlike in the case with Mozart, a many-thousand strong crowd gathered to bid a final farewell to the composer. He was buried in Vienna’s central cemetery, and a majestic monument was subsequently erected over his grave.

Instead of the afterword, it should be stressed that Beethoven was a piano genius, who made a great impact on the formation of the Russian piano school. The famous author of classic piano studies, Carl Czerny, was one of his best pupils. As for Czerny, his pupils, among others, included Franz Liszt and Teodor Leszeticki. The former was a teacher for Sergei Rachmaninoff’s cousin, Alexander Siloti, while the latter, for the director-to-be of the Moscow Conservatoire, Vasily Safonov. Coming from both, threads could be tracked leading to such great pianists as Van Cliburn and Murray Perahia, as well as to the modest writer of these lines.

Ференц Лист: Художник, Ставший Монахом

Лист – великий венгерский пианист и композитор. Он родился в 1811 году в королевстве Венгрия, входившем тогда в Австрийскую империю. Отец его работал управляющим в имении князей Эстергази. Он прекрасно владел несколькими музыкальными инструментами и играл в оркестре, причём ещё в то время, когда им руководил сам Йозеф Гайдн. В юности он был послушником ордена Францисканцев. Позднее он покинул орден, но долгое время сохранял дружбу с одним из монахов ордена. Возможно, поэтому он назвал своего единственного сына Franciscus, или, по-венгерски, Ференц. Мать будущего композитора была австрийка, и в семье говорили на немецком, так что маленького гения чаще всего звали «Франц».

Естественно, что первым учителем музыки для Листа был его отец. Кроме того, в местной церкви он научился петь и играть на органе. Первый публичный концерт Листа состоялся, когда ему было 8 лет. Одарённого мальчика заметили богатые меценаты, и у Листа появилась возможность продолжить своё обучение в Вене, куда он с отцом приезжает в 1821 году.

В австрийской столице учителем Франца по фортепиано стал знаменитый сочинитель этюдов Карл Черни, который занимался с ним бесплатно. Теорию музыки Листу преподавал Антонио Сальери (по-видимому, последний не увидел в своём новом ученике достойного соперника, так что на сей раз обошлось без отравления). Пребывание Листа в Вене было увенчано поцелуем самого Бетховена, который был запечатлён на юном даровании после одного из его блестящих выступлений. Но этот поцелуй оказался для Листа отнюдь не итогом, но именно залогом его дальнейшего восхождения к новым вершинам мастерства.

В 1823 году Лист едет в Париж, чтобы поступить там в консерваторию. Однако тогдашний директор консерватории Л. Керубини воспротивился его поступлению. Листу приходится заниматься с консерваторскими педагогами частным образом. С утра до ночи Франц – теперь уже Франсуа – Лист мотается по ученикам. Кроме того, он часто выступает на концертах, для которых он начинает сочинять свои виртуозные пьесы.

В 1827 году умирает его отец. Уход из жизни родного и близкого по духу человека тяжело переживается юношей-Листом. На несколько лет он отходит от светской жизни. В это время он много читает, восполняя пробелы в своём образовании. Кроме того, он часто беседует со своим духовным наставником – аббатом Ламеннэ – человеком широких взглядов, пытавшимся связать учение Христа с идеями общественного переустройства. Идеи эти оказались созвучными Листу, которого тяготило несовершенство мира, царившие вокруг зло и несправедливость. Кроме того, его, как Художника, тяготило положение «паяца» и отсутствие подлинного понимания.

Июльская революция 1830 года вселяет в Листа новыя надежды и возвращает его к общественной жизни. Он возобновляет концертную и творческую деятельность. Расширяется его круг общения. Среди его ближайших знакомых – литераторы А. Дюма, В. Гюго, А. Мюссе. Сильное воздействие на него оказала «Фантастическая симфония» Г. Берлиоза; он делает ея фортепианное переложение. В Париже гастролирует скрипач Н. Паганини, игра которого подвигает Листа к достижению новых вершин технического совершенства; он делает переложения его «Каприсов». Знакомство с Ф. Шопеном усиливает поэтические и романтические стороны творческой натуры Листа.

В 1835 году Лист увлекается графиней Мари д’Агу – любительницей искусств и немного писательницей – и уезжает вместе с ней в Швейцарию. При этом Лист продолжает концертировать. Его концерты теперь носят во многом просветительский характер. Он пытается «воспитывать» аудиторию. С помощью своих блестящих переложений он знакомит слушателей с симфониями и концертами Бетховена, операми Верди и т. д. Кроме того, он ещё выступает как публицист – в соавторстве со своей возлюбленной он пишет статью «О роли искусства и положении художника в современном обществе».

В 1839 году происходит разрыв Листа с д’Агу. Он решает потратить крупную сумму денег на восстановление памятника Бетховену в Бонне, а также на помощь пострадавшим от наводнения в Венгрии. Изъятие такой суммы из «семейного» бюджета означало конец относительно оседлой и обеспеченной жизни и возобновление жизни «бродячей». Графиню такая перспектива не устраивала, тем более что за время их романа у них появилось трое детей. Поэтому Мари с детьми возвращается в Париж, где воспитывать детей ей будет помогать мать Листа. Сам же Лист едет в родную Венгрию.

«Годы странствий» Листа продолжаются до 1848 года. За это время он несколько раз объехал вокруг Европы. Виртуозность Листа достигает непревзойдённых высот. Его буквально носят на руках. Но он не теряет голову. Он продолжает популяризировать великие образцы музыкальной классики. Кроме того, значительная часть сборов от его концертов идёт на благотворительность, в том числе, на обустройство гимназий, на создание пенсионных фондов для музыкантов, и даже на строительство Кёльнского собора.

Бывал Лист и в России, где его игрой восхищались многие выдающиеся деятели русской культуры. Сам же он восхищался игрой Антона Рубинштейна, которого он считал своим фортепианным наследником. Листу очень понравилась молодая русская классическая музыка, в частности, М. И. Глинка; он делает несколько фортепианных переложений произведений русских композиторов. Лист также имел опыт непосредственного общения с русским самодержавием. Здесь он остался верен «заветам» Бетховена – никакого подобострастия по отношению к сильным мира сего. Во время концерта в Зимнем дворце у Листа произошёл «обмен любезностями» с императором Николаем 1-м. В результате его ему было предписано покинуть страну в 24 часа.

Тем не менее, Лист ещё неоднократно появлялся в России. Во время своих гастролей в Киеве в 1847 году он встречается со второй своей большой любовью. Это была княгиня Каролина Витгенштейн (урождённая Ивановска), которая стала верной подругой Листа и оставалась таковой до конца его дней. Ради него она пожертвовала всем и втайне бежала к нему со своей маленькой дочерью.

Неожиданно российское самодержавие повернулось к Листу своей милостивой стороной: покровительство любовникам оказала сестра российского императора, великая княгиня Мария Павловна. Она приглашает их обоих в Веймар – столицу небольшого княжества, правительницей которого она была, и Листу предлагалось стать «куратором» музыкальной жизни города.

Лист с радостью принимает приглашение великой княгини, тем более что к тому времени он разуверился в идее использования концертной эстрады для просвещения публики. Ни успех, ни виртуозность, ни даже искусство как таковое, уже не были для него самоцелью. В искусстве он, скорее, видел средство возвышения человека к восприятию некоей высшей реальности, «мира горнего», который недоступен для человека в суете повседневности. В 35-летнем возрасте, на пике своей популярности, он оставляет исполнительскую деятельность.

Годы, проведённые в Веймаре, оказались самыми плодотворными для Листа-композитора. Он приводит в порядок свои наброски, заканчивает и перерабатывает множество своих сочинений. Обретают зримые очертания его «Годы странствий», появляются оба фортепианных концерта, рапсодии, новые этюды, знаменитая соната си-минор, а также его оркестровые сочинения. Со всего мира к Листу приезжают молодые музыканты, чтобы поучиться у него исполнительскому мастерству. Один из них – Ганс фон Бюлов – стал мужем его дочери – Козимы.

Не оставляет Лист и просветительства, только здесь он уже выступает в качестве постановщика и дирижёра. В Веймаре ставятся оперы, дотоле не ставившиеся, в том числе современные, как, например, «Геновева» Р. Шумана и «Лоэнгрин» Р. Вагнера. В симфонических концертах также звучат многие не исполнявшиеся ранее произведения, в том числе, Ф. Мендельсона и Г. Берлиоза, а также работы самого Листа. Совместно с Каролиной, Лист пишет различные очерки и статьи, а также книгу «Жизнь Шопена» – дань памяти своему безвременно ушедшему другу.

И вот над этим, можно сказать, безоблачным во всех отношениях периодом жизни Листа сгущаются тёмныя тучи. В 1859 году умирает его сын, а в 1862 – одна из двух дочерей. Кроме того, неудачей кончается попытка Каролины и Листа оформить их отношения: согласие от папы Римского было получено, но российское самодержавие – теперь уже в лице «прогрессивного» Александра II – вновь показало свою «несдвигаемость». Франсуа и Каролине не суждено было стать законными мужем и женой. Они переезжают в Рим, но живут они в разных домах.

В 1865 году Лист принимает монашеский сан ордена францисканцев Римско-католической церкви. Возможно, в этом был элемент театральности. Как бы там ни было, поступок Листа указывал направление, в котором следует искать выход из порочного круга мира сего. Его порыв к «миру горнему», столь отчётливо звучащий в его творчестве, находит своё выражение и в его повседневной жизни. Он продолжает сочинять, но уже большей частью в жанре церковной музыки.

Его монашество не препятствует его активному участию в общественной жизни, которую он, кончено же, воспринимает как суету, но как необходимую суету. Последние годы жизни «отец Лист» проводит, курсируя между Римом, Веймаром и Будапештом. Он продолжает сочинять, в том числе, светскую музыку, а также преподаёт. Среди его учеников двоюродный брат С. В. Рахманинова – А. И. Зилоти. К нему приезжают его коллеги-композиторы, в том числе А. П. Бородин и П. И. Чайковский.

В 1869 году дочь Листа, Козима, разводится с Гансом фон Бюловым и выходит замуж за Рихарда Вагнера. Лист болезненно переносит эту очередную неприятность, тем более он считал Вагнера своим лучшим другом и единомышленником. Но, видя, что поступок Вагнера был, скорее, проявлением его благородства, а вовсе не вероломства, Лист постепенно «оттаивает» и принимает сложившееся положение вещей. Интересно, что потомок двух гениев – Зигфрид – стал известным композитором и дирижёром, а также популяризатором наследия своего отца и деда.

Смерть застала великого музыканта-романтика в Байрейте, на одном из фестивалей музыки его не менее знаменитого зятя. Это случилось 31 июля 1886 года, года Листу было 74 года.

Лист – мыслящий художник. Музыка для него – не самоцель, но средство выражения некоей Идеи. И здесь Лист открыто заявляет о программности своей музыки. Но отнюдь не любая программа становится источником вдохновения для Листа-композитора. Особенно подходящими для программной музыки Лист считал «философские эпопеи», среди которых величайшая, по его мнению, – «Фауст» Гёте.

Пожалуй, наиболее ёмко указанная проблематика выражена в его фортепианной сонате си-минор. «Программа» этой сонаты – стремление Человека к некоему Идеалу, к достижению новых высот совершенства – это фаустианское начало в Человеке. Препятствует этому стремлению – сомнение, олицетворяемое образом Мефистофеля. Возвышенное и низменное борются в Человеке, и ни одному из этих начал так и не удаётся одержать верх.

Программность музыки Листа претерпела эволюцию, и её можно проследить по его фортепианному циклу «Годы странствий». В пьесах «Первого года» композитор стремится передать чувства, навеянные картинами Природы. Источником вдохновения для пьес «Второго года» являются великие произведения искусства – сюда, в частности, входит «Соната-фантазия по прочтении Данте». В «Третьем годе» уже преобладают религиозные мотивы.

Три «года», таким образом, становятся символами трех ступеней духовного восхождения Человека: Природа – Искусство – Религия (см. http://musike.ru/index.php?id=106).

Музыка Листа устремлена ввысь. Она, если не парит над миром, то, по крайней мере, уверенно отрывается от него1. И его монашество явилось естественным продолжением его «музыкального» порыва.

Следуя за великим романтиком – вознесём же наши сердца:

http://www.youtube.com/watch?v=0zQqOMfXZNM

_______________________________________________

1 Окончательно музыка «оторвалась» от мира у А. Н. Скрябина.