И. Кант: обнаружение Субъекта

Кант считается основоположником немецкой классической философии. В отличие от Спинозы, он усомнился в очевидности Природы и впервые в философии Нового Времени осознанно поставил вопрос о Субъекте.

Иммануил Кант родился в 1724 году в столице восточной провинции Прусского королевства – г. Кёнигсберге в небогатой и незнатной, но благочестивой семье ремесленника-седельщика. Предки его по отцовской линии были выходцами из Шотландии. При крещении будущему философу было дано имя «Эммануил», которое в переводе с древнееврейского означает «С нами Бог». Это имя впервые упоминается в ветхозаветной книге пророка Исайи, подразумевая грядущего Иисуса Христа. Впоследствии, когда Кант изучил древнееврейский язык, он поменял первую букву своего имени, очевидно, пытаясь приблизиться к оригиналу.

У семьи Кантов был добрый гений – приходской пастор. Он заметил выдающиеся способности мальчика и преподал ему первые уроки теологии и латыни. Не без участия своего первого учителя Кант-младший в возрасте 8-лет был принят в одну из лучших городских гимназий.

После блестящего окончания гимназии в 1740 году, в возрасте 16 лет, Кант поступает в Кёнигсбергский университет. В числе прочих предметов, он там усиленно изучает физику, где в то время господствовало учение И. Ньютона, и философию, находившееся тогда под влиянием учения Г. В. Лейбница.

В 1746 году умирает его отец. Кант прерывает учёбу в университете и в течение последующих 10 лет зарабатывает себе на хлеб и поддерживает семью частными уроками. Параллельно, однако, он занимается научной работой. Увлечённый открытием законов механики, а также новейшими открытиями в области астрономии, он ставит вопрос о происхождении Солнечной системы. Кант приходит к выводу, что Солнечная система произошла из первоначальной  «туманности» – гигантского скопления Вещества в разреженном состоянии.

Кант не склонен был распространять свою гипотезу на всю Вселенную. И всё же его гипотеза в какой-то степени возрождала взгляды древних натурфилософов, пытавшихся вывести Природу из некоей первоначальной Субстанции. В отличие от древних, задача Канта усложняется, поскольку древние представляли Субстанцию изначально живой и разумной. Появление планетной системы из первоначальной Туманности Кант попытался объяснить действием законов механики.

Но здесь сразу же возникают следующие вопросы: Откуда берётся «Вещество», т. е. лишённая жизни и разума чистая Телесность? Почему это Вещество оказывается изначально «разреженным»? Кто сообщает Ему законы механики? Почему действие этих законов приводит именно к возникновению планетной системы, а не к чему-то ещё? И почему это вообще к чему-то приводит, и почему Туманность не остаётся Туманностью? Затем возникают непреодолимые трудности при объяснении возникновения жизни и разумности. Правда, Кант, пытаясь объяснить движение, был склонен приписывать Веществу некую присущую Ему «жизненную силу», т. е. допускал некоторое присутствие в Нём Души. Однако такого допущения было недостаточно для решения поставленных им вопросов.

В 1755 году, в возрасте 31 года, Кант защищает диссертацию и в течение последующих 40 лет преподаёт в Кёнигсбергском университете. Интересно, что во время его преподавания Восточная Пруссия, включая Кёнигсберг, на некоторое время была захвачена Россией. Для Канта, впрочем, указанный захват проявился лишь в том, что свои важнейшие прошения он тогда направлял не на имя короля Пруссии, а на имя российской императрицы Елизаветы Петровны.

С Природой же оказалось не всё так просто. Время безудержного увлечения Природой прошло, настало время вспомнить о Субъекте. После многих лет неустанных научных изысканий Кантом овладело сомнение: действительно ли Природа – такая уж безусловная очевидность? Он возвращается к «сомнению» Декарта. Теперь он проводит этот принцип более последовательно и отбрасывает «уверенность» Спинозы в существовании Субстанции. Единственной достоверностью для него остаётся «Я», достоверность Познающего Субъекта. Признание истинного существования чего-либо, кроме Такового, он считает «догматизмом».

Итак, поистине существует лишь Познающий Субъект и его «чувственный опыт», который Он упорядочивает с помощью имеющихся у Него априорных форм чувственности и рассудка (как, например «пространство» и «время»). Так возникает «Природа». Иными словами, Природа возникает не потому, что Она существует «на самом деле», а потому что именно так, Познающий Субъект вообще может что-либо воспринять. Именно поэтому, в частности, Человек может усвоить любую науку, как бы сложна она ни была, если только её можно свести к механике. Иное Ему не дано.

Философ всё более укрепляется в убеждении, что очевидность Природы обманчива, и «на самом деле» Она не совсем такова (а, может быть, и вовсе не такова), Какой Она нам является. Может быть, Она вовсе не «Природа». Ибо, чтобы воспринять нечто как «Природу», как «Объект», надо иметь определённый способ восприятия. Иными словами, чтобы распознать Природу, надо быть Человеком; без Человека же Природа – неизвестно что: «Вещь-в-Себе». Таким образом, Природа перестаёт быть первичной Субстанцией, и Кант из натурфилософа и материалиста превращается в «трансцендентального идеалиста». «Критический» период в творчестве Канта принято отсчитывать с 1771 года, со времени написания им своего основного труда – «Критики чистого разума».

Выходя за пределы чувственно воспринимаемой Природы, разум человеческий, по мнению Канта, с неизбежностью впадает в противоречия, и высказывания о сверхчувственных предметах, могут считаться в равной степени как истинными, так и ложными. Так, в частности, происходит, когда Человек пытается исследовать такие животрепещущие «метафизические» вопросы, как «свобода воли», «бессмертие» и «существование Бога». Эти вопросы остаются вне пределов досягаемости для человеческого ума, или «чистого разума».

Кантовский «Познающий Субъект» всё же не остаётся всецело наедине с Природой, и Ему приходится взаимодействовать не только с «Вещью-в-Себе», но и с другими «Познающими Субъектами». Здесь уже действуют другия закономерности, в силу вступает «Практический Разум», который занимается не сферой «сущего», а сферой «должного».

«Сфера должного» для Канта не менее важна, чем «сфера сущего». Здесь также не обходится без «априорных форм», главная из которых – это «чувство долга» (известное также как «совесть»), которое отвращает Его от дурных поступков и побуждает Его совершать благие дела. Здесь же Кант формулирует основанный на этом врождённом чувстве нравственный закон, который, по сути, ничем не отличается от «золотого правила нравственности», проповедованного, в частности Иисусом Христом: «Поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы с тобой поступали другие». «Естественный эгоизм», который, как считает Кант, также присущ Человеку, умеряется осознанием того, что другие люди – такие же личности, такие же «познающие субъекты», как и Он Сам.

«Долг» для Канта был важнейшим регулятором межчеловеческих отношений, и эмоциональные отношения между людьми он считал патологией. Более того, он придавал долгу «экзистенциальное» значение, полагая, что Человек живёт не потому, что это доставляет ему удовольствие, но, скорее, из чувства долга.

Для Христа свобода воли, бессмертие души и существование Бога были вещами очевидными, так что «нравственный закон» вытекал из них естественным образом. Для Канта же очевидным был лишь «нравственный закон», и именно наличие у Человека нравственно закона указывало на необходимость существования вышеуказанных «метафизических» вещей. Они должны существовать, поскольку существует «нравственный закон», они необходимы для его активации. Иначе невозможно объяснить, почему Человек должен быть «хорошим», почему он должен избегать дурных поступков и совершать благие дела. В конце концов, Разум человеческий охватывает не всю Действительность, и, если эти вещи недоступны Разуму, то это не значит, что их вовсе не существует. Надо в них верить.

И всё же вера, к которой призывал Кант, во многом отличалась от общепринятых представлений о религии. Между тем, в связи с революцией во Франции, в Прусском королевстве усилилась цензура. В результате Канту не удалось опубликовать свою работу «Религия в пределах только разума» в одном из журналов. Тогда он опубликовал её обход цензуры. Последствия не заставили себя ждать. В 1794 году Кант получает письмо от короля Пруссии Вильгельма-Фридриха 2-го, в котором монарх обвинял философа в том, что он злоупотребляет своей философией для искажения и принижения некоторых основных положений Священного писания и христианской веры, а также дурно влияет на молодёжь. Король повелевал Канту воздержаться от публикации своих сочинений и не читать лекций, касающихся вопросов религии. В ответном письме Кант вежливо отверг обвинения короля и подтвердил, что религия разума остаётся для него высшим условием всякой истинной религии, а божественным судьёй для него является Совесть. Впрочем, Кант не стал нарушать этикет: он заверил монарха в своих верноподданнических чувствах и обещал повиноваться. Очередное «осуждение Сократа» ограничилось вышеуказанным обменом письмами и обошлось без жертв.

Интересно, что Вильгельм-Фридрих 2-й был племянником и преемником просвещённого монарха Фридриха Великого – философа и музыканта, который встречался с И. С. Бахом, у которого служил К. Ф. Э. Бах, и у которого одно время гостил Вольтер. Вильгельм-Фридрих 2-й не обладал такими выдающимися способностями, как его дядя, но был, наверное, неплохим человеком: он играл на виолончели и много делал для развития искусств в королевстве. Принимать «реакционные» меры его вынуждали обстоятельства, а также закоснелая бюрократия, которой даже он был не в силах противостоять. Есть основания предполагать, что пресловутое письмо Канту было инспирировано тогдашним министром образования Пруссии.

В том же, 1794 году, в жизни Канта произошло и более приятное событие – он избирается членом Императорской Российской академии.

В 1795 году выходит его последняя работа «К вечному миру», которая стала его откликом на заключение Базельского мирного договора между Пруссией и Францией (несмотря на этот договор, неприязнь между двумя странами сохранялась).  Кант выступает за создание федерации европейских государств и отказ от насильственного разрешения конфликтов. С точки зрения политической, такое объединение станет возможным, если в европейских странах установится республиканское правление (монархия также допускалась, но только конституционная). С военной же точки зрения, учитывая совершенствование вооружения, такое объединение становится не только  возможным, но необходимым в целях самосохранения. «Прогрессивная общественность» встретила работу Канта с восторгом. Французские газеты писали, что Кант совершил в Германии духовную революцию наподобие той, что сокрушила старый режим во Франции. Философа даже приглашают в революционную Францию для участия в написании новой конституции. Заявляя о своём скептицизме в отношении «метафизических» вопросов, Кант, по сути, поддержал победившую «религию Разума».

Но Канту к тому времени было уже за 70. Он с детства отличался слабым здоровьем. Лишь подчинив свою жизнь жёсткому распорядку, ему удалось сохранять высокую работоспособность и дожить до 79-ти лет. Умер он всё в том же в Кёнигсберге 12 февраля 1804 года.

«Критическая» философия Канта подтвердила наличие единственной достоверности – это Субъект, преобразующий данные Своего чувственного опыта в «Природу». Это была честная констатация того положения, в котором находится Человек. К сожалению, Кант не склонен был рассматривать Человека в динамике, и не пытался взглянуть на Него как на ступень некоего более широкого развития. Он не ставил вопрос о том, Кем был Человек до того, как Он стал Таковым, и Кем Он станет после того, как Он побывал Человеком, и он не пытался представить познание как способ развития Человека. И всё же поиски Истинно Сущего даже в этих чётко очерченных в рамках «Человеко-Природы» на этом отнюдь не закончились. Человек всё равно будет стремиться что-нибудь обожествить, и Бог будет использовать каждый удобный случай, чтобы вочеловечиться.

Advertisements

I. Kant: the disclosure of Subject

This philosopher is considered the founding father of classical German philosophy. Unlike Spinoza, he put the self-evidence of Nature in doubt and for the 1st time in the philosophy of the Modern Era, deliberately posed the question of Subject.

Immanuel Kant was born on April 22nd, 1724, in Königsberg, the capital of the Prussian Kingdom’s eastern province, into a modest, simple, but pious family of a harness-maker. His paternal ancestors had come from Scotland. At baptism, he was given the name “Emmanuel”, which was Hebrew for “God (is) with us”. This name is originally mentioned in the Old Testament’s book of Isaiah, meaning Jesus Christ. Subsequently, when Kant had learned Hebrew, he changed his Christian name’s first letter, apparently, to make it closer to the original.

The Kant family had their good genius, who was their parish priest. He noted the boy’s outstanding mental abilities and taught him the first lessons in theology and Latin. It was not without his assistance that the philosopher-to-be, at the age of 8, was enrolled in one of the city’s best gymnasiums.

After brilliantly finishing the gymnasium in 1740 at the age of 16, Kant entered the University of Königsberg. There, apart from other disciplines, he intensely studied physics, where I. Newton‘s teaching was dominating at the time, and philosophy, which was largely influenced by G. W. Leibniz.

In 1746, Emmanuel’ father died. Kant terminated his studies at the university, and during the next decade he made his bread and supported his family working as a private tutor. In parallel, however, he was engaged in some research work. Carried away by the discovered laws of mechanics and also by the latest breakthroughs in astronomy, the young philosopher raised the question of the origin of the Solar System. Kant came to the conclusion that the Solar System had originated from the “primeval nebula,” that is, a huge accumulation of Matter in the vacuum state.

Kant was not inclined to extend this hypothesis into the entire Universe. Yet, his hypothesis, to some degree, revived the notions put forward by ancient philosophers, who had tried to deduce Nature from some primeval Substance. Compared to the ancients, however, Kant’s task appeared to be more complex, since those sages had imagined Substance to be a primordially living and rational Being. In the meantime, Kant tried to explain the emergence of a planetary system out of the “primeval nebula” by the operation of the laws of mechanics.

But here the following questions immediately arise. Where does “Matter”, that is, corporality, deprived of any life and reason, come from? Why does this Matter appear to be primordially sparse? Who imparts laws of mechanics to It? Why does the operation of these laws result exactly in the emergence of a planetary system, and not in something else? Why does it result in anything at all? And why does not the nebula stay the same? Then insuperable difficulties arise in explaining the emergence of life and mind out of Matter. True, when trying to explain motion, Kant, tended to believe in some “Vital Force” being inherent in Matter, that is, admitted a certain presence of Soul in It. But this assumption was not sufficient to solve all the questions raised.

In 1755, at the age of 31, Kant defended his thesis, and over the following 40 years he taught at the University of Königsberg. Interestingly, during his professorship there, East Prussia, including Königsberg, was captured for some time by the Russian Empire. For Professor Kant, however, it only meant that he was then supposed to submit his most important applications not to the King of Prussia, but to the Russian empress Elizabeth Petrovna.

As to Nature, not everything proved to be so simple with It. The time of the impetuous ardour for It was now over; the time came to turn to the Cognizing Subject. So, after many years of relentless research, Kant became seized by doubt: is Nature really such an unconditionally obvious Thing? The philosopher was becoming more and more convinced that the obviousness of Nature was deceptive, and “in reality” It was not quite such (and, maybe, not at all such) as It seemed to us. He returned to Descartes’ “doubt”. Now, he pursued this principle more consistently and repudiated not only Descartes’ “confidence” in in the true existence of God, but also Spinoza’s “confidence” in the true existence of “Substance”. So, the “Self”, the reality of the Cognizing Subject, became for him the solely trustworthy. From then on, Kant regarded as “dogmatism” recognition of anything, except It, as truly existent.

Thus, what truly exists is the Cognizing Subject and His “sensual experience”, which He collates using certain a priori forms of sensuality and thinking (e. g. “space” and “time”). In this way, Nature arises. In other words, Nature arises not because It exists “in reality”, but because the Cognizing Subject can only perceive something in such a way. That is exactly why, in particular, Man can get an idea of any science, however complex, only if it can be reduced to mechanics. And He cannot do otherwise.

The philosopher was becoming more and more convinced that the obviousness of Nature was deceptive, and “in reality” It was not quite (and, maybe, not at all) the way It appeared to us. Maybe, It is not at all “Nature”. To perceive something as “Nature”, or “Object”, one must first have a certain mode of perception. That is to say, to discern Nature, one should be Human. The presence of Human – that’s what makes Nature such, and, without Him, Nature is no one knows what, a “Thing-in-Itself”. So, Nature ceased to be the Primary Substance to Kant, and he, from a “philosopher of Nature”, turned into a “transcendental idealist”. It is accepted to date the period of “criticism” in the work of Kant starting from 1771, when he wrote his “Critique of Pure Reason”.

If Human Mind transcends beyond the sensually perceived Nature, it, according to Kant, falls into contradictions, and any propositions concerning supersensual objects may be considered to be equally true and false. In particular, this is the case, when Man tries to quest for such vital “metaphysical” issues as “the freedom of will”, “the immortality of the soul”, and ‘the existence of God”. Such issues remain out of reach for Human Reason.

How did Kant find the way out? The point is that Kant’s Cognizing Subject, after all, does not stay alone with Nature. He had to interact not only with the “Thing-in-Itself”, but with other “cognizing subjects”. Here, other regularities are valid, and the “Practical Reason” comes into force, which deals not with what “exists,” but with what is “due”.

For Kant, the sphere of “what is due” is of no less importance than that of “what exists.” Here, too, one cannot do without “a priori forms,” the principal of which is the sense of duty. This is where Kant sets out the moral law, based on this inherent sense, which basically appears to be the same as the “golden rule”, preached, in particular, by Jesus Christ: “Act to others in such a way that you would like others would act to you.” This law is largely necessitated by Man’s becoming conscious of the fact that other people are the same “cognizing subjects” as He Himself.

“Duty”, according to Kant, is the major regulator of inter-human relations, and he tended to consider emotional relationships between people to be a kind of pathology. Moreover, he would attach to Duty “existential” significance, asserting that Man lives not because He gets much enjoyment out of it, but, rather, out of a sense of duty.

For Christ, the freedom of will, the immortality of the soul, and the existence of God were evident things, so the moral law was ensuing from them in a natural way. For Kant, however, it was the moral law that was only evident, and it was exactly the presence of the moral law in Man that was pointing to the need for the above “metaphysical” things to be existent. They have to exist, because the moral law exists; they are needed to keep it operating. Otherwise, one cannot explain why Man has to be “good” and why He should avoid committing evil deeds. In the end, Human Mind does not embrace the entire Reality, and, if those things are unattainable for It, it does not mean that there are no such things at all. There must be something that Man has to believe in.

And yet, the faith Kant was suggesting ran very much counter to the conventional religious beliefs. In the meantime, because of the French Revolution, censorship toughened in the Prussian Kingdom. As a result, Kant failed to publish his work “Religion within the limits of Reason alone” in one of the journals. So, he decided to publish it in contravention of censorship. Consequences did not take long to appear. In 1794, Kant received a letter from the King of Prussia Wilhelm-Friedrich II, in which the monarch accused the philosopher of abusing his teaching to distort and depreciate some fundamental tenets of the Holy Script and Christian faith, and also of having bad influence on the youth. The king ordered Kant to refrain from publishing his works and delivering lectures relating to religious issues. In his reply letter, Kant politely rejected king’s accusations and confirmed that the religion of Reason remained for him the supreme basis of any true religion, and his Conscience had always been for him the divine judge. However, Kant observed etiquette: he assured the monarch of his loyalty and promised to obey. Another “condemnation of Socrates” came to nothing more than the above exchange of letters and passed off without casualties.

Interestingly, Wilhelm-Friedrich II was a nephew and the successor of the enlightened monarch Friedrich the Great, a philosopher and musician, who had met with J. S. Bach, whom K. F. E. Bach had served, and who had once had Voltaire as his guest. Wilhelm-Friedrich II was not as talented as his uncle had been, but, apparently, was not a bad guy: he played cello and did much to promote arts in the kingdom. He was largely bound to take “reactionary” measures by force of circumstances and also under pressure from the inveterate bureaucracy, which even the king was unable to resist. There are reasons suggesting that the notorious letter to Kant was incited by the then culture minister of Prussia.

That same year, 1794, a more joyous event happened in Kant’s life – he was elected member of the Imperial Russian Academy.

In 1795, Kant’s last work was out titled “Toward perpetual peace”, which came as his response to the conclusion of the Basel peace treaty between Prussia and France (despite the treaty, enmity between the two countries stayed on). Kant proposed to create a federation of European states and renounce violence in resolving conflicts. Politically, such a union would become possible, if republican rule was established in all the member countries (monarchy would also do, provided it is constitutional). Militarily, considering weapon upgrading, such a union would be not only possible, but necessary for self-preservation. “Progressive community” welcomed Kant’s writing enthusiastically. French newspapers wrote that Kant had accomplished in Germany a spiritual revolution resembling the one that had crushed the old regime in France. The philosopher was even invited to the revolutionary France to help draw up a new Constitution. Having declared his skepticism towards “metaphysical” issues, Kant effectively supported the victorious “religion of Reason”.

But Kant was already over 70 by then. Since childhood, he was noted for poor health. Only keeping to a very strict routine, he managed to maintain high capacity for work and to live until he was 79. He died on February 12th, 1804, in the same city of Königsberg.

Kant’s “critical” philosophy certified the only obvious Reality available, that of Subject transforming the data of His sensual experience into “Nature”. That was a fair statement of the situation Human found Himself in. Unfortunately, Kant did not tend to represent Human’s dynamics, and did not try to look at Him as a stage in some larger-scale development. The philosopher fails to pose a question of Who was Human before He has become Such, and Whom He will become after He has been Human. Neither did he try to interpret cognition as Human’s way of evolution. And yet, the quest for What Truly Exists, even within the distinctly delineated framework of “Human–Nature”, did not stop at that point. Man would nevertheless be striving to deify something, and God would take any occasion to become incarnate.

И. Г. Фихте: попытка обожествления Субъекта

Иоганн Готлиб Фихте – один из классиков философии Нового времени.

Детство Фихте во многом напоминает детство его великого предшественника – И. Канта. Он родился в 1762 году в одном из сёл Курфюршества Саксонии в бедной немецкой крестьянской семье. Отец его – плетельщик. Мать же его была из обедневших дворян. Родители его были глубоко верующими людьми, и «окном в мир» для юного Фихте была сельская церковь.

Будущий философ отличался выдающимися способностями. Но быть бы ему также плетельщиком, если бы не вмешательство «доброго гения». Один из местных помещиков как-то опоздал на церковную службу и был очень раздосадован, что ему не удалось послушать проповедь пастора. Но прихожане его успокоили: здесь есть один паренёк, который вам перескажет любую проповедь  в мельчайших подробностях и с выражением. Помещик выслушал 8-летнего Фихте и взял его под своё покровительство.

Родители несказанно обрадовались такому повороту событий и стали готовить сына к карьере пастора. Для Фихте начались годы учёбы. Сначала это была обыкновенная школа. А с 12-летнего возраста в течение 6-лет он обучался в элитной школе «Пфорта» (которую впоследствии также окончит Ф. Ницше). По окончании Пфорты, в 1780 году, Фихте посещает лекции на факультете богословия в Йенском, затем Лейпцигском университете.

В 1784 году умирает его покровитель. Фихте вынужден прекратить учёбу и зарабатывать себе на жизнь частными уроками.

Между тем, истины религии постепенно утрачивают для Фихте свою очевидность. Истины же философии, напротив, всё более овладевают им. Вскоре он становится приверженцем учения Б. Спинозы.

В 1790 году один из его учеников попросил его рассказать что-нибудь об Иммануиле Канте. К стыду своему, Фихте тогда имел о Канте весьма смутное представление. Походив по книжным магазинам и посидев в библиотеках, Фихте собрал необходимую информацию об этом современном ему философе. Но чем больше он углублялся в изучение его работ, тем более возрастало его изумление. Оказывается, Природа, которой он поклонялся, находясь под влиянием Спинозы, – на самом деле, не такая уж очевидность. Оказывается, Она во многом зависит от Воспринимающего. И не только зависит: Она возникает и существует не «Сама по Себе», а благодаря деятельности Человека. Ея причина – не «Она Сама». Ея истинной Причиной, Ея Natura Naturans является Субъект.

Строго говоря, фихтевское прочтение Канта уже отличалось от того, что Кант имел в виду. Фихте с самого начала имел склонность переоценивать возможности Субъекта, к Коему Кант относился гораздо более скептически, чем к Природе, Им воспринимаемой. Но пока что различие между 2-мя философами не проявилось в достаточной мере.

В 1791 году Фихте едет в Кёнигсберг, чтобы встретиться с Кантом лично. Эта встреча, в самом деле, состоялась. Однако Кант так и не понял, что собственно от него хотел его молодой почитатель. В общем, Фихте был разочарован встречей. Но это не изменило его философских убеждений и его отношения к Канту. Чтобы доказать свою приверженность кантовскому «критическому методу», Фихте пишет очерк «Опыт критики всякого откровения», в котором он, в духе Канта, развивает мысль о необходимости «ограничить знание, чтобы освободить место вере».

Работа Фихте была издана анонимно и поначалу была воспринята научной общественностью как работа самого Канта. Недоразумение вскоре разрешилось. Кант похвалил Фихте, и о последнем заговорили как о достойном продолжателе «критической» философии. Его приглашают преподавать в Йенском университете.

Но Фихте был бунтарь по натуре, и в действительности ограничивать свой разум он вовсе не собирался. В 1792 году выходят его работы «Востребования от государей Европы свободы мысли, которую они до сих пор угнетали» и «К исправлению суждений публики о Французской революции…»  В них он оправдывает революцию, отстаивает свободу мысли и слова как неотъемлемое право Человека и как условие развития человеческой личности. Эти работы вышли анонимно. Впрочем, Фихте не скрывал своего авторства, и, пока что, ему за это ничего не было.

Фихте преподавал в Йенском университете в 1794-99 годах. Именно в эти годы он разрабатывает своё собственное философско-религиозное учение. Ему уже тесно не только в рамках тотальной необходимости учения Спинозы, но и в рамках кантовской «критической» философии. Робкую попытку Канта напомнить о существовании Субъекта Фихте посчитал явно недостаточной. Он задаётся целью восстановить права Субъекта в полном объёме и возвысить Его до уровня спинозовской Субстанции. Прежде всего, по мнению Фихте, надо покончить с остатками «догматизма» в кантовской философии. «Догматизмом» он называл признание существования чего-то, что может быть недоступно для Субъекта, а именно признание возможности существования «вещей-в-себе». Что это за Субъект, если Ему противостоят какие-то непонятные «вещи-в-себе»? Пока они существуют, Субъект не может быть полноценным. Если «критическая философия» хочет быть последовательной до конца, то надо отказаться от этих пережитков «догматизма». Иными словами, ничто в Природе не может существовать «само по себе», но лишь посредством Субъекта.

Субъект – деятельное Начало.  Его первичная, бессознательная деятельность есть Само-опредмечивание, Само-овеществление, отображение Себя вовне. Соответственно, на долю Его вторичной, сознательной деятельности выпадает осознание Себя как «Я», а также осознание Природы как «не-Я». Природа противостоит Субъекту как некое препятствие, которое надо преодолеть, как вызов, который надо принять. Начинается «познание» Природы, Которая, несмотря на Ея кажущуюся самостоятельность, поистине есть Его сокровенное Произведение. Поэтому, по сути, познание – это узнавание Субъектом Себя в Природе.

Но, если «вещей-в-себе» не существует, то отпадает необходимость в «практическом разуме», в сфере «должного». Тогда «неразрешимые» метафизические вопросы – о свободе воле, бессмертии души и существовании Бога – решаются сами собой:  Субъект свободен, бессмертен, и Он есть Бог.

И. Кант не принял такое развитие своей философии. Он остаётся на чисто человеческой точке зрения, т. е. последовательным скептиком. Всё, что связано с «абсолютным», он относит не к сфере сущего, а к сфере должного. Но, как бы он ни превозносил Долг и всё, что этим связано, «должное» всё равно останется «должным» и никогда не достигнет уровня «сущего». Конечно, Бог должен существовать, – иначе рассыплется мироздание, – но Кант никогда не утверждал, что Он существует. И всё же Истинно Сущее «существует», и, более того, Оно жаждет знать, ‘что Оно есть. Философия призвана дать однозначный ответ на этот вопрос, ибо она есть попытка Бога осознать Себя, она есть наука об Истинно Сущем. Обхождение Канта с Последним как с Чем-то, Что «должно» существовать, конечно, делает ему честь. Однако этого явно недостаточно. После робкой попытки Канта, философский Субъект у Фихте восстаёт в полный рост.

В 1799 году, после публикации Фихте очередной статьи, выдержанной в духе «свободомыслия», он был обвинён в атеизме и был вынужден прекратить преподавание в университете. Конечно, открытая поддержка Французской революции, прилюдное толкование Бога как «абсолютного Субъекта» или даже как «нравственного миропорядка, создаваемого усилиями свободной человеческой воли», мало кому могло понравиться в мирном Саксонском курфюршестве. Впрочем, очередное «осуждение Сократа» обошлось без жертв. К счастью, Германия тогда была довольно многоликим образованием. Фихте перебирается в Берлин – столицу соседнего королевства – Пруссии, где его принимают с распростёртыми объятиями. При этом он был даже обласкан королём Прусским – Фридрихом-Вильгельмом 3-м (который, между прочим, был дедом нашего царя-освободителя Александра 2-го).

Фихте с головой окунулся в гущу культурной и общественной жизни столицы Прусского королевства. Он читает публичные лекции, знакомится с теоретиками немецкого романтизма, в том числе, своим коллегой – Ф. Шеллингом. Романтики, под воздействием Фихте, стали подчёркивать исключительную роль Субъекта в художественном творчестве. Фихте же, в свою очередь, всё более укрепляется в мысли, что именно искусство является высшим проявлением человеческого духа. Там же Фихте вступает в масонскую ложу.

Развив учение Канта, Фихте пытается двинуть дальше своё учение. Теперь его всё более занимают вопросы нравственности. Но откуда берётся нравственность, если Субъект имеет дело лишь с Природой? Иными словами: Почему свободный Субъект должен быть «хорошим»? Фихте полагает, что Субъекту противостоит не только Природа. В какой-то момент Субъект обнаруживает, что Он – не один. Это был интересный поворот в философии Фихте. Однако Фихте не стал развивать диалектику «Одного» и «Другого». Вместо этого он постулирует существование множества субъектов, на которые распадается его Абсолютный Субъект. В отношении Последнего Фихте, тем самым, оказывается и Спинозой, и Лейбницем в одном лице.

По мысли Фихте, своеволие Субъекта добровольно ограничивается ради Его совместного существования с другими самоопределяющимися субъектами, с другими «Я», к которым нельзя относиться как к обычным предметам Природы, но только как к Себе Самому. Таким образом, фихтевский Абсолютный Субъект всё более обретает черты Человеческого Рода, или Человеческого Общества. Конечно же, каждая человеческая личность неповторима, но все люди, по сути, составляют единый Субъект, поэтому все они – братья. Миссия Человека – совершенствование Себя и Природы, совместное преобразование Хаоса в Космос, осуществление грандиозного скачка из царства необходимости в царство свободы, из «сущего» в «должное». По сути, Человеческий Род у Фихте наделяется полномочиями библейского Бога.

Для осуществления вышеуказанной миссии необходимо слияние всех человеческих воль в мировом сообществе. Конечно же, сразу этого достичь невозможно. Для начала необходимо создать соответствующее «разумное государство». Во главе такого государства должны стоять философы – приверженцы учения Фихте, нацеливающей Человека на преобразование Мира. Они должны установить контроль над производством и распределением материальных благ, а также ограничить контакты с другими странами, чтобы полностью сосредоточиться на воспитании граждан в духе «истинной философии». Идеалы Французской революции, по мнению Фихте, были преданы Наполеоном, так что французы оказались неспособными возглавить продвижение человечества к великой цели. Поэтому теперь наиболее образованная – германская нация – должна стать плацдармом грядущего освобождения человечества. Для этого она должна достигнуть политического единства и стать единой коллективной личностью. И недалеко то время, когда появится Человек, Который возглавит это объединение.

Таким образом, Фихте сводит Абсолютный Субъект ко вполне природному образованию – Человеческому Роду, или Человеческому Обществу. В конечном счёте, Абсолютный Субъект у Фихте выступает как Немецкий Народ, преобразующий Себя и Природу и руководствующийся в Своей деятельности разумной (т. е. нравственной) волей. Истинный же Субъект при этом опять упускается из виду. Ведь, в конечном счёте, Собственно Субъект – это нечто сокровенное, пребывающее в самих нас, и никоем образом не вне нас, даже если речь идёт о «других Я» (за исключением «Другого»). В общем случае, любая множественность указывает на то, что мы имеем дело с Объектом (Природой), а не с Субъектом. Субъект поистине есть Человек как ступень в развитии Бога. Поэтому всякое домысливание Его до «Бога-Творца» или же более приземлённое толкование Его как «Человеческого Рода» хотя и исторически оправдано, но всё же не вполне корректно.

Фихте как будто не замечает подмены. Правда, он ещё не дошёл до того, чтобы выводить Человека из Природы: он не был склонен вдаваться в подробности происхождения Мира и Человека, считая эти вопросы некорректными – он отмечал лишь, что «разум не мог возникнуть из неразумия». В то же время, он допускал изначальное существование некоей «цивилизованной расы» в окружении «трусливых и грубых народов».

В 1805 году Фихте преподаёт в университете г. Эрланген. В 1806 году, после битвы при Йене, в которой прусские и саксонские войска были наголову разбиты Наполеоном, философ переезжает в Кёнигсберг. Однако в следующем году он был вынужден вернуться в оккупированный Берлин, поскольку там оставалась его семья. Фихте смело выступал против оккупационного режима. В своих пламенных речах он прославлял культурную миссию немецкого народа и призывал всех немцев к преодолению духовного кризиса и нравственному возрождению. После открытия Берлинского университета в 1809 году Фихте возглавил там кафедру философии, а некоторое время даже был его ректором.

Поражение Наполеона в Русской кампании в 1812 году вызвало широкий патриотический подъём в Пруссии. В 1813 году Пруссия вступила коалицию с Россией против Наполеона, а в 1814 году германские земли были полностью очищены от наполеоновских войск.

Постепенно Фихте начинает осознавать, что в своём патриотическом порыве он зашёл слишком далеко. Он признаёт некорректность подмены Абсолютного Субъекта «Природным Человеком» вообще и немецким народом, в частности. На закате своей жизни он уже не называет Абсолютный Субъект «Я» и всё более склоняется к толкованию Его как некоей бесконечной, всеохватывающей, разумной (нравственной) и животворящей Воли. Обесчеловечиваясь и обезличиваясь, Абсолютный Субъект с неизбежностью перемещается в Основание Природы. Он становится Ея Источником, Ея Началом, или, говоря языком Спинозы, Natura Naturans Субстанции.

Между тем, дни Фихте уже были сочтены, и мы уже никогда не узнаем, куда бы его привёл полёт его мысли, проживи он подольше. Жена его (кстати, племянница выдающегося поэта Ф. Г. Клопштока) во время войны с Наполеоном работала в госпитале сестрой милосердия. От нея Фихте заразился тифом, от которого она выздоровела, а его, к сожалению, спасти не удалось. Философ скончался 29 января 1814 года. Их сын – Иммануил Герман Фихте, названный так в честь И. Канта, – также стал философом. Своего собственного философского учения он не создал: он пытался систематизировать уже существовавшие философские учения.

Если античная философия сразу же поставила вопрос о Начале Природы, философия Нового времени начала с  утверждения самостоятельности Природы, как Целого, и лишь затем, через скептицизм, через субъективность, вышла на вопрос о Ея происхождении. Таким образом, философия как бы вернулась к спинозовской Субстанции, но не собственно Субстанции, а к Ея «Свободной Причине», к Ея Natura Naturans. Дальнейшее развитие философии будет заключаться в том, что в качестве Таковой побывает Каждый из Атрибутов Субстанции, а именно, Ея Разум, Душа, и Тело.

J. G. Fichte: an attempt at deifying Subject

Johann Gottlieb Fichte is another classic of the philosophy of Modern Times.

His childhood is in many respects reminiscent of that of his great predecessor, I. Kant. He was born on May 19th, 1762, in one of the villages in the Electorate of Saxony into a poor German peasant family. His father was a ribbon weaver, while mother descended from impoverished nobles. Both parents were profoundly religious, and a village church was for the young Fichte a window to the world.

The philosopher-to-be was noted for some outstanding abilities. But he would become a weaver, too, if it was not for an interference of a good genius. One day, a local landlord was late for a church service, and he was very much upset over his failure to listen to the pastor’s sermon. But the parishioners calmed him: there is a lad hereabouts who will retell you any sermon in every detail and with genuine expression. The landlord listened to the 8-year old Fichte and took him under his patronage.

The parents were happy about such a turn of events and started to prepare their son for a pastor’s career. Fichte embarked on his many years of education. Initially, it was primary school. At the age of 12, he entered the elite school at Pforta (which F. Nietzsche would be attending later on). After finishing Pforta, in 1780, Fichte continued his education at the faculty of theology at the University of Jena, then of Leipzig.

In 1784, his patron died, so Fichte had to terminate his studies and make a living by giving private lessons.

In the meantime, the truths of religion were gradually losing their obviousness for Fichte. The truths of philosophy, instead, were increasingly getting hold of him. Before long, he became an adherent of B. Spinoza’s teaching.

In 1790, one of his pupils asked him to tell something about Kant. To his shame, Fichte had so far a rather vague idea of who Kant was. Having run round book shops and sat reading at libraries, Fichte gathered the needed information about this philosopher who was his contemporary. But the deeper he dug into the study of his works, the more his astonishment grew. It turned out that Nature, Which he had worshipped, being under Spinoza’s influence, was, in fact, not so obvious a Reality, as It might seem to be. It turns out that It, to a large extent, depends on the One Who perceives It. And not only depends. Nature emerges and exists not “by Itself,” but thanks to Human’s activity. Its cause is not “It Itself”. Its true cause, Its Natura Naturans, is Subject.

As a matter of fact, Fichte’s rendition of Kant already differed from what Kant really meant. From the very start, Fichte tended to overestimate the capabilities of Subject, towards Which Kant was much more skeptical than towards Nature perceived by It. But as yet, the difference between the two philosophers was not pronounced.

In 1791, Fichte came to Königsberg to see Kant in person. Their meeting did take place. But Kant failed to understand what his young admirer actually wanted from him. All in all, Fichte was disappointed with the meeting. Still, it did not have any impact on his philosophical convictions or his attitude towards Kant. In order to prove his adherence to Kant’s “critical method”, Fichte wrote an essay, “The attempt at a critique of all revelation”. In it, he, in the spirit of Kant, elaborated on the idea of limiting knowledge so as to “make room for faith”.

Fichte’s work was published anonymously and was initially taken by the scientific community for the work of Kant himself. The confusion was soon cleared. Kant praised Fichte, and the latter started being referred to as a worthy successor of Kant’s “critical” philosophy. He was invited to teach at the University of Jena.

Fichte was rebellious by nature and, he did not really feel like limiting his mind. In 1792, his works appeared titled “Reclamation of the freedom of thought from the princes of Europe, who have oppressed it until now” and “Contribution to the correction of the public’s judgment of the French Revolution…” In them, he justified revolution and advocated the freedom of thought and speech as an inalienable human right and important condition for the development of human personality. Those works were published anonymously. Still, Fichte made no secret of his authorship, and somehow he managed to emerge unscathed so far.

Fichte lectured at the University of Jena in 1794-1799. It was exactly in those years that Fichte developed his own philosophical and religious teaching. He felt uneasy not only within the confines of total necessity implied in Spinoza’s doctrine; Kant’s “critical” philosophy did not seem to give him enough room to manoeuver, either. Fichte regarded Kant’s delicate suggestion of the existence of Subject as patently insufficient. He made up his mind to reinstate Subject’s rights in full and raise It to the level of the Spinozian Substance. First of all, according to Fichte, one has to do away with the remnants of “dogmatism” in the Kantian philosophy. He referred to as “dogmatism” the recognition of anything that can be inaccessible to Subject, namely, the existence of “things-in-themselves”. What kind of Subject is It, if It is faced with some obscure “things-in-themselves?” Subject cannot be considered full-fledged until they exist. If “critical” philosophy is to be consistent to the end, it should repudiate these vestiges of “dogmatism”. In other words, nothing can exist in Nature, except through Subject.

Subject is an acting Agent. Its primary, unconscious activity consists in Its self-objectification, self-materialization, Its outward projection. Accordingly, accounting for Its secondary, conscious activity is Its awareness of Itself as the “I”, and also the awareness of Nature as the “not-I”. Thus, Nature appears as something opposed to Subject, as some impediment to be overcome, as some challenge to be accepted. Here begins the cognition of Nature, Which, despite Its apparent independence, is truly Subject’s innermost Product. Therefore, cognition is essentially the recognition by Subject of Himself in Nature.

If there are no “things-in-themselves,” there is no longer any need in the “practical reason”, in the sphere of “what is due”. Then all the “unsolvable” metaphysical questions, of the freedom of will, the immortality of the soul, and the existence of God will solve themselves, for Subject is free, He is immortal, and He is God.

I. Kant did not accept such a development in his philosophy. He keeps on sticking to the purely human point of view, i. e. that of consistent skepticism. All things related to “absolute” he refers not to the sphere of what is existent, but to what is due. So, however much he would extol Duty and all that, “what is due” will always be rated lower than “what is existent”. Surely, God has to exist – otherwise the Universe will go to pieces. But never Kant asserted that “God exists”. And yet, What Truly Exists does exist. Moreover, It yearns to know what It is. Philosophy is qualified to give an unequivocal answer to this question, for it is an attempt by God to become aware of Himself, it is the science of What Truly Exists. Kant’s delicate treatment of the Latter as Something Which is “due” to exist, certainly, does him credit, but that was clearly not enough. After a timid attempt made by Kant, the philosophical Subject, thanks to Fichte’s efforts, rises to Its full height.

In 1799, after publication of Fichte’s another work, executed in the spirit of “freethinking”, he was accused of atheism and had to abandon his lecturing at the university. Surely, Fichte’s undisguised support of the French Revolution, interpretation of God as “Subject”, or even the “moral world order created by the efforts of the free human will” could please only few in the peaceful Electorate of Saxony. However, another “condemnation of Socrates” went off with no casualties this time around. Luckily, Germany was then a formation of many faces with a good variety to choose from. So, Fichte moved to Berlin, the capital of the neighbouring kingdom of Prussia, where he was received with open arms. Here, he was treated most kindly by the King of Prussia Friedrich-Wilhelm III (who, incidentally, would be grandfather of the Liberator tsar Alexander II of Russia).

Fichte plunged into the thick of cultural and social life of the Prussian capital city. He delivered public lectures and met with the theoreticians of German Romanticism, including his colleague, F. W. J. von Schelling. The Romanticists, influenced by Fichte, started emphasizing the exclusive role of Subject in artistic creativity. Fichte, in his turn, became more and more inclined to the idea of art being the supreme expression of human spirit. Also in Berlin, Fichte joined a masonic lodge.

Having developed Kant’s teaching, Fichte tried to advance his own teaching. Now, he was preoccupied with moral issues. Where, indeed, does morality come from, if Subject deals only with Nature? In other words, why should Subject, possessing free will, be good? Fichte supposes that Subject is faced not only by Nature. At some time, He finds out that He is not alone. That was an interesting turn in Fichte’s philosophy. However, he would not elaborate on the dialectics of the “One” and the “Other”. Instead of it, he posits the existence of a multitude of Subjects, Which his Absolute Subject falls into. Regarding the Latter, Fiche, thereby, turned out to be both Spinoza and Leibniz, all in one.

According to Fichte, Subject’s self-will is voluntarily limited for the sake of Its co-existence with other self-determining Subjects, other “I-s” Whom one cannot treat as ordinary objects of Nature, but only as Its own Self. Thus, Fichte’s Absolute Subject increasingly acquires the characteristic features of Humankind, or Human Society. Surely, each human person is unique. Nevertheless, all people, in essence, make up a single Subject, therefore, they all are brothers. Hence, Man’s mission is to improve Himself and Nature, actively streamline the Environment into What It is due to be, jointly transform Chaos into Cosmos, execute a grandiose leap from the realm of necessity to the realm of freedom, from “what exists” to “what is due to exist”. Actually, Fichte’s Humankind is endowed with the powers of the Biblical God.

To accomplish the above mission, the fusion of all human wills of the entire world community will be needed. Certainly, this cannot be achieved right away. To start with, it is necessary to create the relevant “rational state”. Philosophers adherent to Fichte’s teaching must place themselves at the head of such a state. They should establish control over the production and distribution of material welfare and also limit contacts with other countries so as to completely concentrate on bringing up citizens in the spirit of “true philosophy”, aiming Man at transforming the World. The ideals of the French Revolution, according to Fichte, had been betrayed by Napoleon, so Frenchmen appeared unable to lead mankind forward. Now, the most educated, German nation was due to become a springboard for the future liberation of humankind. With that end in view, the German nation should achieve political unity and become a Collective Whole. And the time was not far off, when a man should appear, who was to lead such unification.

Thus, Fichte’s Absolute Subject, in point of fact, turns out to be a fairly natural, that is, objectified entity, namely, Humankind, or Human Society. In the final analysis, this “Subject” appears to be the German Nation, Who transforms Himself and Nature, driven by “rational”, that is, “moral” will. In the meantime, the true Subject, again, was omitted and overlooked. After all, Subject Proper is something, which entirely and intimately abides within us, and in no way outside us, even if “other egos” are at issue (except for the unique “other I”). In general, any plurality is indicative of the Object, or Nature, being there. Verily, Subject is Human, but only as a stage in the development of God. Therefore, exalting Him immediately to the level of the Creator God, or His more down-to-earth interpretation as “Humankind” is, although historically justified, but still not quite correct.

It looks like Fichte did not notice the substitution. True, he did not come to inferring Human from Nature and was not apt to go into the details about how Nature and Man had arisen, just mentioning that “reason could not have originated from unreason”. At the same time, he admitted the primordial existence of some “civilized race” amidst “savage peoples”.

In 1805, Fichte taught at the University of Erlangen. In 1806, after the Battle of Jena, in which Prussian and Saxon troops were routed by Napoleon, the philosopher moved to Königsberg. The next year, however, he had to return to the occupied Berlin, where his family was staying. There, Fichte would bravely speak out against the occupation regime. In his ardent speeches, he would glorify the cultural mission of the German people. He would call on the Germans for the overcoming of the spiritual crisis and for moral revival. After the University of Berlin was opened in 1809, Fiche headed the chair of philosophy there, and even was its rector for some time.

Napoleon’s defeat in the Russian campaign of 1812 caused widespread patriotic enthusiasm in Prussia. The next year, Prussia entered into a coalition with Russia against Napoleon, and in 1814, the German lands were completely cleared of the Napoleon’s troops.

Gradually, Fichte came to realize that he had gone too far in his patriotic ardour. Now, he changed his mind and admitted the incorrectness of the substitution of Absolute Subject for “Natural Human” in general, and for the German Nation, in particular. In his declining years, he no more referred to Absolute Subject as “I”, and increasingly tended to interpret It as some infinite, all-encompassing, rational (moral) and life-giving Will. Being de-humanized and de-personalized, Absolute Subject was inevitably being displaced into the Basis of Nature. It becomes the Latter’s Origin, Its Beginning, or, as Spinoza would put it, the Natura Naturans of Substance.

In the meantime, Fichte’s days were already numbered, and we will never know where he would have been led by the flight of his thought, had he lived any longer. His wife (incidentally, a niece of the eminent poet F. G. Klopstock) worked as a nurse at a hospital during the war against Napoleon. One day, Fichte contracted typhus from her. She managed to recover, while he proved less lucky. The philosopher died on January 29th, 1814. Their son, Immanuel Herman Fichte, so named after I. Kant, also became a philosopher. He failed to create his own philosophical teaching. He just tried to systematize the then existing philosophical doctrines.

Antique philosophy had posed the question of the Origin of Nature right away. The philosophy of Modern Times, however, started with positing the independence of Nature as a Whole. Only eventually, via skepticism, via subjectivity, it approached the question of Its Origin. Thus, philosophy returned, as it were, to the Spinozian Substance. This time around, it was not Substance proper, but Its “Free Cause”, Its Natura Naturans. Further development of philosophy would consist in the fact that Each of the Attributes of Substance, namely, Its Mind, Soul, and Body would find Itself in the capacity of Such.

Хайдеггер: обожествление смертности

heidegger

Мартин Хайдеггер – основоположник «философии существования» Нового времени.

Он родился в 1889 году в Германии, в небольшом селе к югу от Штутгарта. Отец его был бочаром и по совместительству чтецом в местном костёле, мать – простая крестьянка. Родители были набожными и воспитывали Мартина в духе благочестия. Впрочем, в сельской церкви, в этом первоначальном прибежище абсолютных ценностей, не всё было так благостно. Мартин слышал, что где-то поблизости живут «другие немцы» – лютеране. Кроме того, после 1-го Ватиканского собора, состоявшегося в 1870 году, образовался раскол в лоне самой Римско-Католической церкви, вследствие чего жители села разделились на 2 враждующие общины. Эти ранние впечатления не могли не вызвать у маленького Мартина подспудного душевного смятения. Возможно, уже тогда, в нём зародилось стремление искать более надёжных оснований бытия вообще и человеческого бытия, в частности.

Мартин посещает начальную школу. Мальчик он был способный и к тому же часто помогал отцу во время богослужений. Настоятель костёла предложил родителям Мартина направить его в духовную семинарию в г. Констанце, что и было сделано в 1903 году, когда Мартину было 13 лет. В 1906 году он продолжил обучение также в духовной семинарии, но во Фрайбурге. Там юноша-Хайдеггер основательно знакомится с гуманитарными и естественными науками, и учителя его отмечают его «начитанность». По окончании семинарии, в возрасте 18-ти лет, Хайдеггер становится послушником ордена иезуитов.

Примерно в то же время у Хайдеггера появились боли в области сердца, так что он был вынужден прервать свою подготовку к служению Католической церкви. Вернувшись домой и подлечившись немного, он продолжил своё образование. При этом решил не спешить с монашеством, но попробовать взглянуть на вещи более широко. Теперь выбор его пал на богословский факультет Фрайбургского университета. Там он с новой силой принялся вникать в тайны апологетики, патристики и схоластики. Но через некоторое время у него возобновились боли в области сердца, и он вновь стал подумывать о передышке.

Но тогда один из преподавателей привлёк его особое внимание. Преподавателя этого звали Карл Брег, и он считался богословом, как и многие другие преподаватели. Но чем больше Хайдеггер вслушивался в то, что он говорил, тем более он убеждался в том, что Бог, Которого проповедовал Берг, по сути, не был Богом традиционного христианства. Это было некое иное, нечеловекоподобное Начало, Которое может открыться Человеку – но не каждому человеку, а лишь тому, кто сам соответствующим образом «открыт». Истинно Сущее – это, конечно же, «не-Я». Но это и не «Природа». В общем, Хайдеггер понял, что сфера его интересов лежит в области философии, а не теологии. Чтобы придать посетившему его ощущению Истины зримые очертания, а также соответствовать требованиям времени, ему было необходимо поднатореть в естественных науках и, конечно же, пройти основательную философскую школу.

Найти себя как философу и как личности Хайдеггеру помогла также его дружба с одним из его сокурсников, которого звали Эрнст Ласловски. Последний распознал недюжинный мыслительный потенциал своего друга и оказывал ему всевозможную поддержку. Именно Ласловский заметил философский «уклон» молодого богослова. Сначала он советовал Хайдеггеру развивать свой философский дар в лоне католичества и заняться философским обоснованием христианской веры. Но затем он изменил своё мнение и стал настаивать, что Хайдеггер не должен быть стесняем рамками католичества и идти дорогой, указываемой ему его гением. Впрочем, он также советовал Хайдеггеру не отпугивать своих католических покровителей и не спешить с выражением собственных «откровений». Прежде всего, ему следовало укрепить своё положение в академическом сообществе – защитить диссертацию, получить кафедру и т. п.

В 1911 году Хайдеггер переходит на философский факультет того же университета. Его научным руководителем там стал известный последователь И. Канта – Г. Риккерт. Конечно, Хайдеггер не мог избежать влияния неокантианства, который был веянием времени. В частности, его интересовало соотношение субъективного и объективного в мышлении, временность мыслительных процессов и вечность законов логики. Но наибольшее влияние на Хайдеггера оказал основоположник  т. н. «феноменологии» – Э. Гуссерль. Последний вновь попытался достроить кантовский ограниченный Субъект до Абсолюта. По сути, это была последняя, отчаянная попытка обожествления Субъекта – все предыдущия такия попытки неизменно соскальзывали в Природу и заканчивались обожествлением то Ея Разума, то Ея Души, то Ея Тела. Хайдеггер, которому как будто вновь удалось разбередить эту «кровоточащую рану» Субъекта – Его смертность (что, впрочем, всё равно не является Его сущностью), – также не избежал этой неискоренимой «падкости» философии на Природу: он попытался переосмыслить гуссерлевскую «феноменологию» как «фундаментальную онтологию».

В 1914 году разразилась 1-я мировая война. Сначала Хайдеггера признали негодным к воинской службе по состоянию здоровья, и он продолжает свои философские штудии. Защитив диссертацию, он становится преподавателем Фрайбургского университета. По мере развёртывания военных действий, его всё чаще привлекают на различные учебные курсы. К концу войны его всё-таки призывают в действующую армию и даже присваивают звание ефрейтора.

Увлекшись гуссерлевской «феноменологией», Хайдеггер мечтал о том, чтобы лично познакомиться с Гуссерлем. Последний же слыхал о Хайдеггере, но считал его “католическим философом” и не стремился к сближению. Знакомство их состоялось в 1917 году, и они, что называется, «нашли друг друга». Несмотря на признание со стороны научного сообщества, Хайдеггер всё же нуждался в достойном и непредвзятом собеседнике. У Гуссерля же недавно на фронте погиб сын, и Хайдеггер отчасти восполнил для него эту потерю. Они проводили долгие часы в совместных размышлениях, а когда Хайдеггера призывали на военную подготовку, их диалог продолжался в письмах.

Война не воспринималась Хайдеггером как катастрофа. Напротив, он считал, что экстремальный опыт, связанный с войной, помогает пробудить в Человеке некие изначальные переживания, некую изначальную очевидность, которые обычно скрыты под напластованием «разумности». Впрочем, такого рода наблюдения вряд ли были его собственным философским открытием: по всей видимости, Хайдеггер находился тогда под влиянием главенствующего философского течения того времени – «философии жизни». Тем не менее, по возвращении с фронта  в 1918 году, он пытается дать собственное философское обоснование посетившим его откровениям.

Примерно тогда же Хайдеггер объявил о своём окончательном разрыве с католичеством, которое он справедливо считал пережитком Средневековья. Причём разрыв этот был не только умозрительным: он отказался крестить своего ребёнка в католической вере. Не примкнул он и к лютеранству, но всецело предался вольной философии. Но это не была философия Природы: Хайдеггер сразу же выступил как твёрдый последователь «критической» философии И. Канта, исходящей из первичности Субъекта. Причём он пытается выделить некое первоначальное состояние Субъекта, когда опредмечивания ещё не произошло (стало быть, когда и Субъект ещё не стал Таковым). В самом деле, многия вещи, которыми мы пользуемся в повседневной жизни, мы, как правило, вообще «не замечаем». Лишь при определённых условиях, в частности, при возникновении каких-либо трудностей, они предстают как «вещи».

В 1920 году происходит знакомство Хайдеггера со его коллегой-философом К. Ясперсом, который пришёл к философии из области психиатрии. В лице Ясперса Хайдеггер нашёл себе друга и единомышленника. Совместно они намечают то, что окажется очередным переворотом в философии. Они исходят из существования некоего Сущего, бытие Которого отмечено беспокойством и озабоченностью, и Которое интересуется Своим бытием, причём основным «предметом» Его озабоченности является его конечность во времени, или смертность. Как Хайдеггер, так и Ясперс, по сути, ставят своей задачей показать жизнь Субъекта («Существующего»), минуя опредмечивание, т. е. вне и независимо от Природы. Одновременно происходит отдаление Хайдеггера от Гуссерля, которого он, впрочем, продолжает считать своим учителем. Гуссерлевская «феноменология» помогла Хайдеггеру «распредметить» Субъекта, но философу не терпится идти дальше. Прежде всего, ему претит гуссерлевский идеализм, и под Субъектом он всё же склонен понимать не «Сознание», а «Человека».

В 1922-28 годах Хайдеггер преподаёт в Марбургском университете. Тогда же он пишет книгу своей жизни – «Бытие и Время». Книга эта написана тяжёлым, «тёмным» языком (коим, впрочем, всегда отличался Хайдеггер). Кроме того, эта тяжеловесность, возможно, объяснялась стремлением Хайдеггера придать своему учению о ничтожности бытия как можно больше основательности. В книге содержатся основные характеристики бытия некоего Сущего, Которое Хайдеггер называет «Бытие-здесь», и выводит «априорныя» характеристики существования («экзистенциалы») этого Сущего. Это: «брошенность-в-Мир», «бытие-в-Мире», «бытие-с-Другими» и т. д. Но основополагающей характеристикой бытия этого Сущего является «бытие-к-Смерти», или «страх». Фактически, Хайдеггер утверждает, что у (человеческого) существования нет никакого иного смысла, кроме его смертности и сопряжённых с нею переживаний. Стараясь отвлечься от, прямо скажем, неуютной ситуации, в которой Он оказался, «Бытие-здесь» пытается найти успокоение в бытии «как-все», или в «бытии-с Другими», а также в вечных ценностях, проповедуемых метафизической философией и традиционной религией. Но Хайдеггер обозначает все эти стремления как «неподлинные» способы существования и призывает лишь к «мужеству».

Примерно в то же время происходит знакомство Хайдеггера с ещё одним выдающимся мыслителем – протестантским теологом, основоположником т. н. «диалектической теологии» Р. Бультманом. Последний с энтузиазмом воспринял учение Хайдеггера о «существовании» и попытался вывести из него необходимость религиозной веры. Сам же Хайдеггер, подобно Канту, категорически возражает против каких-либо «метафизических» толкований своих идей. Он уверен, что философия  не должна выходить за пределы «опыта», но должна  полагаться  только  на  свои  силы, ибо  она  есть «свободное вопрошание предоставленного самому себе Сущего, пребывающего в «открытости Бытия».

В 1928 году Хайдеггер возвращается во Фрайбург и преподаёт в тамошнем университете.

В 1929 году в швейцарском Давосе состоялся знаменитый философский спор между Хайдеггером и Э. Кассирером. Последний превозносил культуру как высшую ступень овеществления человеческого Духа. Хайдеггер же предостерегал против обманчивого ощущения уюта и самоуспокоенности,  которое даёт Человеку культура. По мнению Хайдеггера, Человек, помимо восхищения культурой, ещё должен ощутить Себя «существующим», т. е. пребывающим в страхе перед «Ничто».

Тем временем, политическая обстановка в Германии, которая тогда представляла собой «Веймарскую республику», накалялась, грозя вылиться в полномасштабную гражданскую войну. Там вновь схлестнулись 3 великие идеологии, представляющия Тело, Душу и Разум Природы. На улицах происходили вооружённые стычки между боевиками Ротфронта, нацистскими штурмовиками и защитниками Республики. В то время как Разум и Тело уже восторжествовали соответственно в либерализме и коммунизме, Душа же ещё жаждала достойного воплощения. Существование Её уже было подтверждено Шопенгауэром, а нацеленность Её на господство провозгласил Ницше. Будущее Германии тогда было за нацизмом.

В стране развернулась идеологическая подготовка грядущего Откровения. В печати всячески превозносилась «народность». Хайдеггер подвергся критике за потакание политическому индифферентизму, а также за культивацию разрыва между «частной сферой спасения души и общественной сферой власти». Философу недвусмысленно давали понять, что истинным Субъектом нынче является не Человек, а Мировая Душа.

Хайдеггер же, напротив, всё более склоняется к милой его сердцу античности. Если раньше предметом его преимущественного интереса был Аристотель, то теперь он свой очередной курс лекций посвящает Платону. При этом он полагал, что он не убегает от настоящего, но, наоборот, расширяет себе пространство для разбега, чтобы затем совершить прыжок в настоящее. Вновь и вновь он мысленно проделывает путь от момента возникновения философии в Европе до достижения ею в учении Платона недосягаемой вершины.

И всё же одна идея Платона более других занимает воображение Хайдеггера – это возможность построения идеального государства на основе познанной Истины. Согласно Платону, Человеческое Общество должно быть преобразовано по образу и подобию гармоничного Космоса, состоящего из Плоти, Души (Воли) и Разума. Соответственно, основу Государства должны составлять труженики, промежуточное положение должны занимать воины и стражники, а венчать всё это Построение должны правители-философы. Но каким образом философия Хайдеггера с ея  превознесением «существующего» Субъекта могла служить основой для создания идеального общественного устройства?

Тем не менее, победу нацизма в Германии Хайдеггер воспринял не просто как политический «переворот», но именно как «революцию». Для него это было начало новой эпохи, подобной той, о которой некогда возвестило возникновение античной философии. Тогда, по мнению Хайдеггера, не только отдельному человеку, но целому народу впервые приоткрылось Бытие во всей его ужасающей катастрофичности. К сожалению, впоследствии Человек впал в забвение подлинного Бытия и нашёл ложное успокоение в объятиях «разума и просвещения». Поэтому Хайдеггер увидел в торжестве нацизма возможность нового откровения Бытия. Он активно включается в «революционное преобразование действительности» – он читает бесплатные лекции для безработных, выступает с многочисленными воззваниями, в которых пытается дать философское обоснование происходящим событиям.

Хайдеггер отчуждает от «Существующего Субъекта» его бытие, которое, тем самым, начинает жить собственной жизнью. Да и Сам «Существующий Субъект» всё более понимается Хайдеггером как «Природный Субъект», или, попросту говоря, «Народ». Таким образом, его «фундаментальная онтология» фактически смыкается с учением о Мировой Воле, что во многом объясняет восторженное отношение Хайдеггера к Гитлеру. Кроме того, оба учения роднит фактическое отрицание  культуры и т. н. «вечных ценностей». Впоследствии, однако, он «почувствует разницу» и признает, что не тому Богу молился. Он всё-таки признает, что зов «земли и крови», возрождение «первозданной» расы и слияние Её в единую Белокурую Бестию, культивируемые нацизмом, имеют мало общего с ощущением «бесприютности», характерным для подлинного переживания Бытия. Хайдеггер потом объяснит это превратностями «судьбы Бытия», глашатаем Коего он себя считал, и Которое «заблудилось».

В 1933 году Хайдеггер избирается ректором Фрайбургского университета и вступает в нацистскую партию. Он активно сотрудничает с нацистами, искусно подгоняя свои характеристики «подлинного существования» под нужды патриотической и нацистской пропаганды. По сути, его «посыл» теперь сводился к тому, что в данной исторической обстановке «зов совести» побуждает «подлинно существующего» Субъекта сражаться и отдать свою жизнь за Родину, Партию, и лично за Фюрера. Правда, главным героем Хайдеггера является всё же не собственно народ, а, скорее, отдельный индивид, принявший «правильное» решение даже в одиночку, будучи оторванным от основной массы сражающихся, подобно Ивану Сусанину, отдавшего свою жизнь за «Веру, Царя и Отечество», находясь в непроходимом лесу. Абсолютная монархия, равно как и либерализм, коммунизм, и нацизм используют религию истинного Бога в своих целях, поскольку сами являются историческими формами религии. Индивид будет “укоренен в народной целостности и в народной судьбе”, – писал Хайдеггер, – и опорой для такой веры является “верховная воля нашего  фюрера”. В конечном счёте, Хайдеггер отдаёт предпочтение не Индивиду, а Народу, точнее, немецкому народу, который «одинок» среди прочих народов и вполне способен пробиться к «подлинному существованию».

Активное участие Хайдеггера в национал-социалистической революции привело к охлаждению отношений между ним и его коллегой – Ясперсом, а также к полному разрыву его отношений в его учителем – Гуссерлем. Впрочем, вскоре наметились и расхождения Хайдеггера с официальной доктриной национал-социализма. Будучи философом, он не понимал, что нацизм по сути является полномасштабной религией со всеми атрибутами таковой, включающими, помимо всего прочего, человеческие жертвоприношения. Отшатнувшись от «крайностей» нацизма, он уходит с поста ректора Фрайбургского университета, на котором он пробыл все лишь год. После этого он пытается создать в Берлине нечто вроде платоновской «академии» или плотиновского «города философов». Однако нацисты отнеслись к этой идее с подозрением, и Хайдеггер всё больше удаляется от политики.

Вскоре он находит прибежище в поэзии Гёльдерлина. Хайдеггер приходит к выводу, что поэты (не профессиональные поэты, а, скорее, народные поэты-сказители) играют решающую роль в становлении самосознания того или иного народа: прежде всего, они представляют народу его отеческих Богов. Затем в дело вступают философы – они пытаются осмыслить Бытие. Наконец, политики довершают дело поэтов и философов, возвышая народ до уровня государства.

Хайдеггер всё более уходит в себя и тяготеет к уединению. В 1936-38 годах он пишет свой философский дневник, который он озаглавил «Приношение Философии» (Beiträge zur Philosophie). Он отдаляется от поэзии и вновь и отдаёт предпочтение философам, которых он сравнивает с горными вершинами, служащими ориентирами для прочего человечества. Он разочаровывается в нацизме и считает его явлением рядоположенным как коммунизму, так и либерализму. Он всё более склоняется к тому, что Истина открывается Человеку в тиши одиночества, вдали от шумных общественно-политических потрясений. Бытие, Которое он всё это время пытался охватить мышлением, всё чаще обозначается им как «Святое», и всё более обретает для него очертания личного Бога.

Развязывание Гитлером 2-й мировой войны не оказало на Хайдеггера никакого видимого воздействия. Как ни в чём не бывало, он продолжает читать лекции от случая к случаю, а также писать свои философские опусы.

После войны Хайдеггер подвергся гонениям за сотрудничество с нацистами. Его лишили права преподавания, его фрайбургскую квартиру «уплотнили», и он жил на своей даче в горах Шварцвальда, с трудом сводя концы с концами. Оба его сына оказались в русском плену.

Но, как говорится, нет худа без добра. Несмотря на все притеснения, которые Хайдеггеру пришлось претерпеть от французского оккупационного режима, последний неожиданно открыл для него новые возможности. Среди французов оказалось немало поклонников философии Хайдеггера, которые спешили засвидетельствовать ему его своё почтение. Один из них передал ему недавно изданную книгу Ж.-П. Сартра «Бытие и ничто», и Хайдеггер был приятно удивлён, что именно во Франции объявился прямой продолжатель его учения. Это обстоятельство во многом помогло ему оправиться от депрессии, связанной с тяготами военного и послевоенного времени.

Сартр был согласен с Хайдеггером в вопросе о первичности «Экзистенции». В то же время, признавая сугубо личную природу «бытия-к-смерти», Сартр всё же считает основной характеристикой человеческого существования не «страх», а «свободу выбора», а также «ответственность за свой выбор». Кроме того, Сартр отвергает существование за пределами «Экзистенции» некоего таинственного всеобщего «Бытия», откровения Которого так ждал Хайдеггер. Иными словами, Сартр не видит необходимости для обоснования «Экзистенции» обращаться к «философии Природы». Это как бы «облегчённый» вариант философского экзистенциализма.

Указанные расхождения были подчёркнуты в «Письме о гуманизме», которое Хайдеггер написал в 1947 году в ответ на сартровскую работу «Экзистенциализм – это гуманизм». В своём «Письме» Хайдеггер вновь отмежёвывается от традиционного гуманизма, так или иначе обожествляющего Человека и стремящегося преобразовать Мир ради Его благополучия.  По мысли Хайдеггера, Человек – это «страж Бытия», позволяющий Сущему проявиться в Его Истине.

В 1962 году Хайдеггер предпринимает путешествие в Грецию – то место, где, как ему казалось, Человеку некогда открылась Природа в Ея Истине. Конечно, прежде всего, там всё ещё были Боги. Но там уже была Природа, причём не только как предмет познания. За Ней уже угадывался Человек, что было явственно запечатлено в древнегреческой скульптуре. В самом деле, это было великое, многообещающее Начало.

Остаток своей жизни Хайдеггер провёл во Фрайбурге, наслаждаясь мировым признанием и посещаемый множеством поклонников. Против него уже не было враждебных выпадов по поводу его сотрудничества с нацистами или непонятности его философии. Впрочем, писатель Гюнтер Грасс высмеял Хайдеггера в своей повести «Собачьи годы», подобно тому как некогда Аристофан высмеял Сократа в своей пьесе «Облака».

Мартин Хайдеггер тихо отошёл в мир иной 26 мая 1976 года. Согласно его воле, он был похоронен в его родном селе с соблюдением церковного обряда.

Итак, что за философ был Хайдеггер? Что он считал Истинно Сущим? Что нового он внёс в философию по сравнению с другими, предшествовавшими ему, философами Нового Времени? Возможна ли после него ещё какая-нибудь философия? Или же экзистенциализм является «последней» попыткой Бога осознать Себя накануне действительного вочеловечения?

Как водится, Бог, достигнув в Своём развитии ступени Человека, соблазнился Своим Отображением и обожествил Предмет своего познания – Природу. Его робкия попытки оборотиться на Самого Себя – на собственно Субъекта, – как правило, заканчивались отчуждением от Себя того или иного существенного Свойства и полаганием Оного в основание всё той же Природы. Так был обожествлён Разум, затем Жизнь, а затем и Тело. Более того, была даже обожествлена творческая способность Субъекта. Все эти попытки оказались неудачными: оне, хотя и были исторически необходимыми, были обречены с самого начала, поскольку исходили из истинного существования (обожествления) Природы. Эти попытки вочеловечения венчались не явлением истинного Бога, а воцарением самодержца или тирана.

Когда все эти попытки были так или иначе осуществлены, Субъект ощутил Себя во всей обнажённости Своего существования: Он остался наедине с враждебным Ему Миром и двигающимся навстречу смерти, и как будто уже не осталось ничего такого, что можно было бы обожествить. Но изворотливый человеческий ум и здесь нашёл «выход». В отличие от Сартра, который считает человеческую жизнь откровенно бессмысленной и, по большому счёту, вызывающей лишь «тошноту», Хайдеггер пытается придать человеческому существованию хотя бы какой-нибудь смысл. Он усматривает в этом неустроенном, беспокойном, смертном человеческом существовании проявление некоего изначального, божественного Бытия. Таким образом, от Субъекта теперь отчуждается и полагается в основание Природы Его «смертность».

Ранее, Гегель, пытаясь преодолеть провозглашённую Кантом субъективность человеческого знания, заявил, что Мышление диалектично. Хайдеггер же, пытаясь преодолеть субъективность человеческого существования, по сути, заявил, что Бытие катастрофично, и, в чисто человеческих терминах, Оно – Ничто, Тьма, и Бездна.

Хайдеггер сетовал на то, что современному мышлению досталась в удел голая «чтойность», между тем как в нашем переживании  окружающей действительности «теоретическая установка» требуется далеко не всегда. Он задался целью выявить некое «изначальное переживание», якобы предшествующее чисто «предметному» восприятию Действительности, предшествующее расщеплению Её на «Познающий Субъект» и «Познаваемый Объект». Хайдеггер считает естественно-научную установку познания «вторичной», «искусственной» и провозглашает первичность «Переживающего Субъекта», Которому противостоит не Природа, не «мир объектов», но «мир значимостей». Поэтому «подлинное мышление», согласно Хайдеггеру, должно не давать ответы, а «вопрошать», способствуя возвращению вещам их «первоначальной» значимости, восстановлению отношения к окружающей Действительности не как к Предмету познания, а как к Чуду.

По мысли Хайдеггера, «Бытие» неуловимо именно в силу Его непосредственной данности. В этой связи он выдвигает идею исторической «судьбы Бытия»: Оно то «открывается» Человеку, то ускользает от Него. Соответственно, нынешняя цивилизация – результат развития ложных представлений о Бытии, превозносящих научное, «объектное» мышление, укоренившееся в человеческой истории со времён Сократа. Получается, что история человечества пошла «не туда»: Бытие «заблудилось». 

Это даже хорошо, что Человек, наконец, ощутил Его непосредственное присутствие! Вместо барахтанья в «тошноте» Хайдеггер, опять же, предлагает вернуться к до-научной, первобытной картине мира, к первобытному мышлению, к первобытной жизни. Он воспевает всякую архаику и превозносит эпических поэтов и сказителей как подлинных глашатаев Истины. Картина мира, открывающаяся «в свете Бытия», явилась Хайдеггеру как «зеркальная игра», или «хоровод» 2-х космических пар: Земли и Неба, и Людей и Богов.

Хайдеггер предчувствует грядущее возвращение «Бытия», что ознаменовало бы начало новой эры в истории человечества, себя же он считает провозвестником этого возвращения. Неудивительно, что Хайдеггер обознался, приняв национал-социализм за ожидаемое откровение «Бытия». В конечном счёте, Хайдеггер отождествлял своё «Бытие» с /личным/ Богом. В одном из своих последних интервью он заявил, что мы должны «подготовиться к явлению Бога или же к Его отсутствию и гибели». При этом Хайдеггер не слишком осуждал и национал-социализм, считая его также великой эпифанический попыткой.

Поскольку Хайдеггер отвергает теологию и не признаёт однозначно Личного Бога, он не выходит за пределы религии Природы. По сути, он остаётся натурфилософом, и его «Бытие» – это, в конечном счёте, бытие Природы. И всё же, скрытый пафос Хайдеггера – это переход от веры в Природу к вере в Бога, это предчувствие конца нынешней эпохи и предвосхищение некоего нового Начала. Это предчувствие разделяли наиболее чуткие мыслители, близкие Хайдеггеру по духу. Даже его подруга, Ханна Арендт, проникая его учение своим любящим женским умом, пыталась переосмыслить его «бытие-к-смерти» как «бытие-к-началу», к новому рождению. Религиозный философ-экзистенциалист Г. Марсель отмечал, что секуляризация привела к сотворению кумиров и поклонению идолам разума, нации или класса. Теолог Р. Гвардини прямо говорит о конце Нового времени: «Очевидно, что человек должен сперва потерять свои природные и культурные богатства, чтобы, благодаря этой «бедности», он смог снова открыть себя самого как обнажённую личность, стоящую перед Богом. Может быть, «туман секуляризации» рассеется, и начнется новый день истории». С предельной простотой выразил это же ощущение К. Ясперс: «Уже одно то, что мы остались живы, должно иметь некий смысл».

Heidegger: the mortality of Man and the nothingness of Being

heidegger

Martin Heidegger is founder of the “philosophy of existence” of Modern Times.

He was born on September 26th, 1889, in Germany, in a village located south of Stuttgart. His father was a cooper combining this with working as a sexton in a local (Roman Catholic) church. His mother was a mere peasant. Martin’s parents were pious and brought him up accordingly. However, not everything was so soft and pleasing in the village church, in this primary citadel of absolute values. Martin knew that somewhere nearby there lived “other Germans”, the Lutherans. Moreover, after the 1st Vatican Council held in in 1870, a rift appeared within the bosom of the Roman Catholic Church itself, as a result of which the village residents were split into two feuding communities. Those early impression could not but cause in the little Martin a latent mental turmoil. Maybe, it was already at that time that an ambition was born in him to seek more credible foundations of Being in general and of human existence, in particular.

Martin attended elementary school. He was an able boy, and he would often help his father during the liturgy. The dean suggested sending him to a theological seminary in the city of Konstanz. That was done in 1903, when Martin turned 13. In 1906, he continued his education, again, at a theological seminary, but now in Freiburg. There, the youth Heidegger plunged into a profound study of natural sciences and humanities, and his erudition was noted by the teachers. After finishing the seminary, at the age of 18, Heidegger became a novice in the Society of Jesus.

At about that time, Heidegger felt heartache, which caused him to interrupt his preparations for being devoted to the service of the Roman Catholic Church. He returned home and, having undergone some medical treatment, he continued his education. This time, he decided not to instantly plunge into monasticism, but rather try to look at things from a wider perspective. Now, his choice fell on the faculty of theology at the University of Freiburg. There, he tried with renewed vigour to gain a deeper insight into the mysteries of Christian apologetics, patristics, and scholastics. But after a while, his heartaches resumed, and he, again, started to think about taking a break.

Then one of his teachers attracted his attention. The teacher’s name was Karl Braig, and he was considered to be a theologian, like many other teachers. But the more attentively Heidegger listened to what Braig was saying, the more he became convinced that the God Whom Braig meant, was, as a matter of fact, not the God of traditional Christianity. It was a different, non-anthropomorphous Arche, Which may open Itself to Man, but not to everyone, but to the one who is himself “open”. What Truly Exists is, certainly, “not-I”. Still, It is not “Nature”. All in all, it turned out that it was philosophy, not theology that really interested Heidegger. So, in order to lend the feeling of Truth that dawned upon him visible contours, Heidegger had to go through a substantial philosophical school.

Martin’s friendship with one of his fellow students, Ernst Laslowski, helped him find himself as a philosopher and as a person. Laslowski identified his friend’s outstanding cogitative potential and rendered him every possible assistance. It was precisely Laslowski who noticed a philosophical leaning of the young theologian. First, he advised Heidegger to develop his philosophical gift within the framework of Catholicism. But later he changed his mind and insisted that Heidegger should not restrict himself to Catholicism and go along the pathway guided by his genius. Still, he also suggested Heidegger not to scare away his Catholic patrons and not to be hasty with expressing his “revelations” publicly. All of all, he first ought to strengthen his position in the academic community, that is, defend his thesis, be appointed to the chair, etc.

In 1911, Heidegger transferred to the faculty of philosophy at the same university. There, he had as his scientific adviser a well-known follower of I. Kant, H. Rickert. Accordingly, Heidegger’s graduate thesis was executed in the vein of Neo-Kantianism. But it was the founder of “phenomenology” E. Husserl, who influenced Heidegger most. Husserl tried once again to promote the Kantian defective Subject to the rank of the Absolute. As a matter of fact, it was the last, desperate attempt to deify Subject – all such previous ones had invariably slipped into Nature and ended in the deification now of Its Mind, now of Its Soul, now of Its Body. Heidegger, who seems to have managed to spot the Subject’s “bleeding wound”, His mortality (which still is not His essence), failed to avoid philosophy’s ineradicable propensity for Nature and attempted to reinterpret Husserl’s “phenomenology” as “fundamental ontology”.

In 1914, the 1st Word War broke out. Initially, Heidegger was declared unfit for military service for health reasons, so he continued his philosophical studies. Having defended his thesis, he started teaching at the University of Freiburg. As the war unfolded, Heidegger would be more and more often called up for various military courses. By the end of the war, he was sent to fight on the front line and even conferred the rank of corporal.

Having become keen on Husserlian “phenomenology”, Heidegger dreamed of meeting Husserl in person. The latter had heard of Heidegger, but considered him chiefly a Catholic philosopher and did not seek closer relations with him. However, they did meet in 1917, and they took to each other straightaway. Heidegger, despite his recognition by the scientific community, still needed a worthy and unbiased interlocutor. As for Husserl, his son had recently been killed in the war, so Heidegger came partly as a replacement. They would spend long hours in joint reflections, and, when Heidegger was called up for military training and then to the front line, their dialogue continued through correspondence. After the war, Heidegger worked for several years as Husserl’s assistant at the University of Freiburg.

The war was not perceived by Heidegger as a catastrophe. On the contrary, he thought that a war-related extreme experience, helped arouse in Man certain primordial emotions and certain primordial clearness, which were otherwise hidden under the veneer of rationality. Possibly, Heidegger’s observations of such kind were largely influenced by the philosophy of life, which was the dominant philosophical trend of the time. Nevertheless, having returned from the front in 1918, he tried to provide his own philosophical grounds for his war-time revelations.

At about that time, Heidegger announced his final break-up with Catholicism, which he quite rightly considered a remnant of the Middle Ages. And that break-up was not just theoretical: he refused to have his child baptized in the Catholic Church. Neither joined he Lutheranism, but wholly gave himself up to philosophy proper. But that was not the philosophy of Nature: Heidegger came up right away as a staunch follower of the “critical” philosophy of I. Kant, which proceeds from the primariness of Subject. In doing so, he tries to identify Subject’s “primary state”, when objectification has not yet occurred (i. e., when Subject has not yet become Such). Indeed, we do not at all “notice” many things we use in our everyday life. Only under certain conditions, in particular, when some problems arise, they appear as “objects”.

In 1920, Heidegger met his fellow-philosopher K. Jaspers, who had come to philosophy from the field of psychiatry. The latter proved to be Heidegger’s friend and single-minded person. They jointly outlined what was destined to become another breakthrough in philosophy. They proceed from the existence of some Being, Whose existence is marked with a certain unrest or concern, and Which takes an interest in Its being. Basically It is concerned with its finiteness in time, or mortality. Actually, both Heidegger and Jaspers, set themselves a task to show the life of Subject (“the One Who Exists”), bypassing objectification, i. e. outside and independently of Nature. At the same time, Heidegger was distancing himself from Husserl, whom, however, he continued regarding as his teacher. Husserlian “phenomenology” had helped Heidegger “disobjectify” Subject, but the philosopher was impatient to go further. Most of all, Heidegger became disillusioned with Husserl’s idealism, and it was a “Human”, not “Consciousness”, that he tended to conceive as Subject.

In 1922–1928, Heidegger taught at the University of Marburg. That was also when he wrote the book of his life, “Sein und Zeit” /Being and Time/. The book is written in a heavy, “dark” language (which, though, Heidegger had always been noted for). Maybe, this heaviness is accounted for by Heidegger’s effort to attach to his teaching of the nihility of Being as much solidity as possible. There, he tries to identify “a priori” characteristics of the existence /”existentials”/ of a peculiar object, Dasein /Being-there/. Those “existentials” are: “having-been-thrown-into-the-World”, “being-in-the-World”, “being-with-Others”, etc. But the most fundamental characteristic of this object’s existence, according to Heidegger, is “being-towards-Death”, or “Dread”. Heidegger effectively asserts that (human) existence has no other meaning than its mortality and the related emotional experience. Striving to distract Him from, to put it mildly, an uncomfortable situation He has found Himself in, the “Being-there” tries to find consolation in “being-like-others”, or “being-with-others”, and also in the “eternal values” preached by metaphysical philosophy and traditional religion. Heidegger designates all such aspirations as “inauthentic” and only calls for “courage”.

At about that time, Heidegger met yet another outstanding thinker, a protestant theologian, the founder of the so called “dialectical theology”, R. Bultmann. The latter enthusiastically embraced Heidegger’s doctrine of “existence” and attempted to deduce from it the necessity of religious faith. Heidegger, however, like I. Kant had earlier done, categorically objected any “metaphysical” interpretation of his ideas. He was convinced that philosophy should not go beyond “experience”, but had only to rely on its own resources, since it is “a free quest of a being, left on Its own devices, abiding in the openness of Being”.

In 1928, Heidegger returned to Freiburg and lectured at the university of that place.

In 1929, in the Swiss Davos, a renowned philosophical dispute was staged between Heidegger and the idealistic philosopher E. Kassirer. The latter extolled culture as the highest level of human Spirit’s objectification. Heidegger, however, warned against a deceptive feeling of comfort and complacency, which culture provides Man with. In his view, Man still has to feel as the “Existing”, i. e. abiding in dread in the face of “Nothing”.

In the meantime, the political situation in Germany, which had taken on the shape of the “Weimar Republic” by then, was becoming heated, facing the prospect of developing into a full-scale civil war. There, clashing were the 3 great ideologies, representing Nature’s Body, Soul, and Mind, with skirmishes occurring in the streets between the Rotfront militants, Nazi storm troopers, and the Republic defenders. Whereas Mind and Body had already triumphed in Liberalism and Communism, respectively, Soul was still waiting for being properly materialized. The Latter’s existence had already been confirmed by Schopenhauer, while Its aiming for dominance had been proclaimed by Nietzsche. Germany’s future lay then with Nazism.

The ideological preparation of the upcoming Epiphany was unfolding in the country. The mass media extolled “national roots” in every possible way. Heidegger was criticized for conniving political indifferentism, and also for cultivating a breach between the “private sphere of salvation and the public sphere of power.” The philosopher was unequivocally given to understand that the Subject at issue was now not Man, but the World Soul.

Heidegger, however, was becoming more and more inclined towards Antiquity, which had always been dear to him. But whereas Aristotle had earlier been his predominant interest, now he devoted his another lecture course to Plato. In doing so, he believed that he thereby did not escape from reality, but, on the contrary, expanded himself the ground for subsequently taking a “running jump” into the present. Time and again, he would reconstruct in his mind the way from the moment of philosophy’s originating in Europe to its culmination in Plato’s teaching.

And yet, one of Plato’s ideas occupied Heidegger’s imagination most, that is, the possibility of building an ideal state on the basis of the cognized Truth. According to Plato, human society must be transformed in the image and likeness of the harmonious Cosmos, consisting of Body, Soul (Will), and Mind. Accordingly, at the basis of the State there should be labourers, with warriors and guardians occupying the intermediate position, and philosopher kings crowning this structure. But how could Heidegger’s philosophy, with its extolment of the existing Subject, afford a basis for creating an ideal social order?

Anyway, Heidegger perceived the victory of Nazism in Germany not just as a political coup, but precisely as a revolution. For him, that was the beginning of a new era, similar to that which had once been announced with the rise of antique philosophy. Then, in his view, Being revealed Itself to not only a particular individual, but to the entire nation, in all Its redoubtable catastrophism. Unfortunately, It subsequently fell into oblivion, and Man found false consolation in the embraces of “reason and enlightenment”. Therefore, Heidegger saw in the triumph of Nazism an opportunity of a new revelation of Being. He got actively involved in the “revolutionary transformation of reality”: he would deliver free lectures to the unemployed and make numerous appeals, in which he tried to provide a philosophical basis for the ongoing events.

The victory of Nazism in Germany appeared as a decisive impulse for the transformation of Heideggerian existentialism into a “fundamental ontology”. Heidegger estranged from the “Existing Subject” His Being, which, thereby, started living His own life. Moreover, Heidegger tended to perceive the “Existing Subject” more and more as Nature’s Subject, or, to put it bluntly, the “Nation”. Thus, his “fundamental ontology” became very much aligned with the teaching of the World Will, which accounted for Heidegger’s enthusiasm towards Hitler. Besides, both doctrines were made similar by their negation of culture and the so called “eternal values”. Subsequently, however, he would “feel the difference” and realize that he prayed to a wrong God; he would realize that the call of “blood and soil”, recreation of the Primordial Race and Its fusion into a single “Blond Beast”, inculcated by Nazism, had little in common with the feeling of eeriness, characteristic of the genuine experience of Being. Heidegger would later explain it by the vicissitudes of the “fate of Being”, the herald of Which he thought he was, and Which “went astray”.

In 1933, Heidegger was elected rector of the University of Freiburg and joined the Nazi party. He actively cooperated with the Nazis, skillfully adapting his characteristics of “genuine existence” to the needs of patriotic and Nazi propaganda. Basically, his message now amounted to the maxim that in this historical situation the “call of conscience” urged a genuinely existing Subject to fight and give up His life for the Fatherland, for the Party, and personally for the Führer. Heidegger’s hero was still not a nation proper, but, rather, a particular individual, who took the “right” decision on his own, even when cut off from his fellow fighters, just like the Russian hero Ivan Susanin, who had laid down his life for “Faith, Tsar, and Fatherland”, even when in an impenetrable forest. Absolute monarchy, as well as Liberalism, Communism, and Nazism use the religion of the true God to suit their own ends, since they themselves are historical forms of religion. “An individual shall be rooted in the nation’s wholeness and the nation’s fate”, – wrote Heidegger, – and “our Führer ‘s supreme will” shall be the pillar of such a faith. Eventually, Heidegger would give preference not to an Individual, but to a Nation, more precisely, to the German Nation, Who “stands alone“ among other nations and may well force Its way to the “genuine existence”.

Heidegger’s active participation in the Nazi revolution resulted in his relations with his colleague Jaspers being cooled down, and in a complete breakup with his teacher, Husserl. However, Heidegger’s disagreement with the official doctrine of Nazism showed before too long. Being a philosopher, he did not understand that Nazism was effectively a full-scale religion with all its essential attributes, implying, among other things, human sacrifices. He recoiled from the “extremities” of Nazism and quitted his position as rector of the University of Freiburg, which he had held for about a year. Subsequently, he attempted to set up a sort of Platonic Academy or Plotinus’ City of Philosophers in Berlin. But the Nazis treated his plans with suspicion, and Heidegger was increasingly distancing himself from politics.

Soon, he found a refuge in the poetry of F. Hölderlin. Heidegger came to the conclusion that poets (not professional ones, but, rather, folk narrators) played a decisive role in the formation of a nation’s self-awareness: first and foremost, they introduced to their people their paternal Gods. Then, philosophers come into operation – they try to comprehend Being. Finally, politicians complete the cause of poets and philosophers, elevating their people to the level of a state.

Heidegger was more and more shrinking into himself and drawn to solitude. In 1936–1938, he wrote his philosophical diary, which he entitled “The Offerings to Philosophy” (Beiträge zur Philosophie). He strayed from poetry and once again gave preference to philosophers, whom he compared to mountain peaks serving as orientation points for the rest of mankind. He became disillusioned with Nazism and regarded it as a phenomenon on a par with both Communism and Liberalism. He was now inclined to think that Truth would open Itself to Man in the silence of solitude, far off from noisy social and political upheavals. Being, Which he had tried to grasp all this time, would now be often designated by him as “the Holy”, and take on for him the contours of a personal God.

The unleashing by Hitler of the 2nd World War did not seem to have any apparent impact on Heidegger. Just as if nothing had happened, he kept on delivering occasional lectures, and writing his “opera philosophica”.

After the war, Heidegger was persecuted for his collaboration with the Nazis. He was stripped of the right to teach, his flat in Freiburg underwent “compaction”, and he lived in his country-side cabin barely making both ends meet. His two sons were held captive in Russia.

But, as the saying goes, “every cloud has its silver lining”. Despite the oppression Heidegger had to endure from the French occupation regime, the latter opened up new opportunities before him. Among the French, there proved to be quite a few fans of Heidegger’s philosophy, who were in a hurry to pay him their respects. One of them handed him the recently published book by J.-P. Sartre “L’Être et le Néant” /Being and Nothing/, and Heidegger was very much surprised to learn that it was in France that a direct continuer of his teaching turned up. This circumstance largely helped him get rid of the depression he had often slipped into in the face of the severities of the war and post-war times.

Sartre agreed with Heidegger on the question of the primacy of “Existence”. However, recognizing the exceptionally personal nature of “Being-towards-Death”, Sartre put forward as the fundamental characteristic of human existence not “Dread”, but the “freedom of choice”, and also the “responsibility for one’s choice”. Besides, Sartre rejected the abiding beyond “Existence” of some mysterious, overall “Being”, the revelation of Which Heidegger was so looking forward to. In other words, Sartre did not find it necessary to address the “philosophy of Nature” in order to provide a basis for the baseless “Existence”. So, it appeared like a “lite” version of philosophical existentialism.

The above differences were articulated in “The Letter on Humanism”, which Heidegger wrote in 1947 in response to Sartre’s work “Existentialism is a Humanism”. In his “Letter”, Heidegger again distanced himself from traditional humanism deifying Man, in one way or another, and striving to transform the World for the sake of His well-being. In Heidegger’s view, Man is a “Guardian of Being” Who enables Existing Things to show in Their truth.

In 1962, Heidegger undertook a trip to Greece, the place, where, as it seemed to him, Nature had revealed itself to Man in Its truth. Certainly, first of all, there were still Gods there. But not only They. There already was Nature there, and not just as an object of cognition. There already was Man showing through It, which was distinctly embodied in Greek sculpture. Really, that was a great, promising Start.

Heidegger spent the rest of his days in Freiburg, enjoying world recognition and visited by numerous fans. By then, there were hardly any notable attacks against him over his collaboration with the Nazis or the unintelligibility of his philosophy. Only the writer Günter Grass once derided him in his novel “Dog Years”, just like Aristophanes had earlier derided Socrates in his play “The Clouds”.

Martin Heidegger breathed his last and died quietly on May 26th, 1976. According to his wishes, he was buried in his native village, observing a church ceremony.

So, what kind of philosopher was Heidegger? What did he posit as the Truly Existing? What did he contribute to philosophy, compared to other, previous philosophers of the Modern Era? Is any philosophy possible after he’s gone? Or existentialism is God’s last attempt to become aware of Himself on the eve of His genuine incarnation?

As is the custom, God, having reached in His development the stage of being a Human, was tempted with His Reflection and deified the Subject of His cognition, i. e. Nature. His shy attempts to turn to Himself, to Subject proper would, as a rule, end up with estranging of Himself some essential Property and positing It as a basis of that very Nature. Thus, Mind was deified, then Life (Soul), and, finally, Body. Subject’s Creative Force was deified, too. In the end, all those attempts proved a failure; although historically necessary, they were doomed from the start, since they proceeded from recognizing Nature, not God, as Truly Existing. Therefore, those attempts could not be crowned with the manifestation of the true God, but only with the accession of an autocrat or a tyrant.

When all those attempts have been carried out, in one way or another, Subject felt the total bleakness of His existence: He was left with a hostile World around Him and moving towards His death. So, nothing seemed left to deify now. But the inventive human mind found a way out here, too. Unlike Sartre, who treats human life as openly absurd and fundamentally causing only nausea, Heidegger strives to attach to human existence whatever, even if the most impossible meaning. He sees in the unsettled, troublesome, mortal human life the manifestation of some primeval, divine Being. Thus, Subject’s “mortality” is now estranged from Him and posited as the basis of Nature.

Earlier, Hegel, trying to overcome the Kant-declared subjectivity of human Knowledge, had asserted that Thinking was dialectical. Heidegger, in his turn, trying to overcome the subjectivity of human existence, virtually asserted that Being was catastrophic and, in purely human terms, It was Nothing, Dark, and Abyss.

Heidegger would complain that bare “what-ness” fell to the modern thinking’s lot, whereas the “theoretical attitude” in our experience of the Surrounding Reality was needed by no means always. He took it into his head to identify some “primeval experience”, which was allegedly prior to the purely “objective” perception of Reality, that is, prior to splitting It into the “Cognizing Subject” and “Cognized Object”. Heidegger regards the natural-science attitude of cognition as “secondary”, “artificial”, and asserts the primacy of an “emotionally experiencing Subject”, Who is countered not by Nature, not by the “world of objects”, but by the “world of meanings”. Therefore, genuine thinking, according to Heidegger, must not give answers, but “put questions”, helping to return to things their “primary” meaning, and restore treating the Surrounding Reality not as an Object of Cognition, but as a Miracle.

In Heidegger’s view, “Being” is elusive exactly by virtue of Its immediate availability. In this connection, he puts forward the idea of Being’s “historical fate”: It now opens Itself to Man, now slips away from Him. Accordingly, modern civilization is the result of developing false ideas of Being, overemphasizing scientific, “object-based” thinking, rooted in human history since the times of Socrates. It turns out that the history of mankind went the wrong way, because Being “went astray”.

So, it is just good, that Man, at last, did feel Its immediate presence! Instead of floundering about in “nausea”, Heidegger, again, suggests returning to a pre-scientific, primitive world view, to primitive way of thinking, to primitive lifestyle. He glorifies the archaic epoch, and extols folk narrators and poets as genuine heralds of Truth. The worldview, opening up in the “light of Being” appears to Heidegger as a “mirror play” or a “round dance”, of two cosmic pairs: Earth and Sky, and People and Gods.

Heidegger has a presentiment of the future return of Being, which would signify the beginning of a new era in the history of mankind, while he regards himself as a forerunner of such a return. No wonder that he mistook the advent of Nazism for the revelation of Being. And yet, he increasingly tended to identify his “Being” with a (personal) God. He said in one of his last interviews, that we must “prepare ourselves for the manifestation of God or for His absence and destruction” At the same time, Heidegger did not seem to condemn Nazism, considering it to be a great epiphanic attempt.

Since Heidegger rejects theology and fails to unequivocally recognize a personal God, he stays within the religion of Nature. Virtually, he remains a philosopher of Nature, and his “Being” is, ultimately, the being of Nature. Still, Heidegger’s covert pathos is the transition from believing in Nature to believing in God, it is the expectation of the end of the modern era and the anticipation of some new Beginning.

This anticipation was shared by the most sensitive thinkers, Heidegger’ kindred spirits. Even his female friend, Hanna Arendt, penetrating into his teaching with her loving feminine mind, tried to reinterpret his “being-towards-death” as “being-towards-beginning”, towards a new birth. A religious existentialist philosopher, G. Marcel, noted that secularization had led to creating and worshipping the idols of Mind, Nation, or Social Class. The theologian R. Guardini speaks bluntly of the end of Modern Times: “Evidently, Man had first to lose His natural and cultural wealth, so as, thanks to this misery, He could reveal Himself anew, as a naked personality, standing before God. Maybe, the “mist of secularization” with dissipate, and a new day of history will start. The same sentiment has been expressed with the utmost simplicity by K. Jaspers: “The very fact that we’ve survived, must have certain significance”.