Бенедикт Спиноза: обожествление Природы

Этот философ окончательно «растворил» Бога в Природе. Тем самым он обобщил философскую и научную мысль, восходящую к Николаю Кузанскому, подхваченную Н. Коперником и И. Кеплером, продолженную Джордано Бруно и Галилео Галилеем, а также Т. Гоббсом, Ф. Бэконом  и Р. Декартом. Его можно назвать классиком философии Нового времени, пришедшей на смену средневековой философии.

Барух де Спиноза родился 24 ноября 1632 года в Амстердаме – тогда крупнейшем городе Нидерландской Республики, в семье сефардов – выходцев из Португалии. Соответственно, родным языком Баруха был ладино. Его отец – преуспевающий торговец. Мать Баруха умерла от туберкулёза, когда ему было 6 лет. С того же возраста он начинает посещать еврейскую религиозную школу. Там он изучает древнееврейский язык, а также учится толковать Тору, Талмуд и другие священные книги иудеев. Среди обязательных предметов была также и философия. Конечно, это была, опять же, еврейская философия. Тем не менее, она далеко не всегда сводилась к обоснованию догматов иудаизма, но часто побуждала к непредвзятому поиску Истины. Многие изучаемые авторы отличались просвещённостью, широтой взглядов и универсальностью интересов. Некоторые из них были восприемниками идей античных философов, в частности, Платона и Аристотеля. Кроме того, среди преподавателей школы попадались люди, которых коснулся дух свободомыслия, веявший в этом самом передовом государстве Европы того времени.

После смерти его старшего брата в 1649 году 17-летний Барух прерывает учёбу и на некоторое время сосредоточивается на семейном торговом бизнесе. В 1653 году, когда ему было 20 лет, он возобновляет учёбу, но не в еврейской школе, а в частном светском университете. Там он совершенствуется в латыни и меняет своё имя на «Бенедикт». Он также изучает древнегреческий язык, античную и средневековую философию. Изучает он и труды современных ему философов, в том числе, Т. Гоббса, П. Гассенди, Н. Макиавелли, Дж. Бруно и Р. Декарта. Он также изучает естественные науки, а также обучается рисованию. Там же он овладевает ремеслом – шлифовкой оптических стёкол. Он сближается с владельцем университета – Франциском Ван ден Энденом – ярым республиканцем, который впоследствии будет казнён во Франции за подготовку заговора против Людовика 14-го. Одновременно Спиноза преподаёт в университете древнееврейский язык.

В 1654 году умирает его отец. Бенедикт наследует семейный бизнес, но не прекращает учиться и преподавать в университете.

В это время среди студентов образуется кружок, где обсуждаются вопросы философии и религии. Многие участники кружка были представителями протестантской секты коллегиантов. Эти споры и обсуждения поощряли Спинозу к созданию его собственного философско-религиозного учения.

В 1660 году Спиноза за вольнодумство был отлучён от еврейской общины и, по ходатайству последней, даже изгнан из Амстердама как человек, представляющий «угрозу благочестию и морали». Таким образом, история сделала круг: в 399 году до Р. Хр. Сократ был обвинён в «богохульстве и развращении юношества». Человек Позна’ющий, вызревающий в лоне Человека Первобытного, всегда рождается в муках, и отказ от человекоподобия Истинно Сущего, переход от общепринятой религии к обожествлению Природы всегда болезненен.

Хотя один из предшественников Спинозы – Джордано Бруно – был сожжён на костре, сам Спиноза отделался лишь небольшими неприятностями (не считая случая, когда один из его бывших собратьев по вере с криком «Отступник!» бросился на него с ножом). Бенедикт отказывается от семейного бизнеса в пользу своего младшего брата и удаляется в пригород Лейдена, где ему дают приют его друзья-коллегианты. Там он зарабатывает себе на жизнь шлифовкой линз и пишет свои первые произведения, в которых ощущается сильное влияние Декарта.

Спиноза не мог не восхищаться Декартом, который был его старшим современником. Усилиями этого ясного галльского ума философия, после ея многовекового пребывания в  должности «служанки богословия», вернула себе исключительное право на познание Истины. Конечно, прежде всего, это знаменитое декартово «сомнение» как начало философии: надо усомниться во всём. Что же достоверного остаётся после такого сомнения? Само сомнение! Да, «я сомневаюсь», т. е. «я мыслю», и в этом не может быть никакого сомнения! Так происходит возвращение к простому сократовскому «я знаю». Так происходит возвращение философии на позиции самого естественного мировоззрения для собственно Человека – субъективного идеализма, к признанию единственной достоверной реальности – Познающего Субъекта.

Спиноза принимает участие в собраниях, устраиваемых коллегиантами, на которые также приезжают студенты и преподаватели Лейденского университета. Тогда же Спиноза был представлен секретарю Лондонского королевского научного общества Генри Ольденбургу, с которым у него сложилась долгая дружба.  Тогда же Спиноза начинает писать свой основополагающий труд – «Этику», где он освобождается от влияния Декарта и формулирует своё собственное учение. Пишет он по-латыни, как это было тогда принято в научных кругах, а также, чтобы избежать излишнего внимания цензоров к своим работам.

На первых порах Человек бывает настолько поражён открывшейся перед Ним Природой, что Он забывает Самого Себя. Он упускает из виду первичную, бессознательную деятельность Человека по само-опредмечиванию, само-овеществлению, по отображению Себя вовне, и оставляет за Ним лишь «познание» Своего Произведения. Вот и Спиноза впадает в эту историческую ошибку «очарования» и отчуждает свою субъективность в пользу Природы. В результате Последняя полагается существующей «Сама по Себе», а истинный, человеческий Субъект запечатлевается в Ней как Natura Naturans (Природа Порождающая). Вот почему Истинно Сущим Спиноза полагает всё же не «Я», а предмет Его познания, «не-Я», т. е. Природу. Именно Её он считает Богом, Которого он именует «Субстанцией». Здесь история вновь повторяется: на смену общепринятым религиозным верованиям приходит религия Природы, коей философия собственно и является.

Итак, свою «Субстанцию» Спиноза определяет как «причину самой себя». Она бесконечна и неделима. Ей присущи некоторые основополагающие свойства, из которых нам известны, по крайней мере, два – «протяжённость» и «мышление», и каждый предмет Ея представляет собой неразрывное единство этих свойств. Признавая наличие у Природы Тела и Разума, Спиноза, однако, не выделяет Душу как отдельное Ея свойство  (этот недостаток в надлежащее время восполнит Шеллинг). Тем не менее, он признаёт одушевлённость всех предметов Природы «в различной степени».

Главный труд Спинозы называется «Этика», а не «Метафизика». Это значит, что целью его исследования всё же является не ответ на вопрос «Как устроено Мироздание?», но, скорее: «Как жить?» Как же следует жить Человеку, постигшему Истинно Сущее как «Субстанцию», ощутившего себя в Ней и Её в себе? Согласно Спинозе, все наши чувства и страсти вовсе не есть проявление нашей «свободы», но, на самом деле, обусловлены «природной необходимостью». Поистине свободна лишь сама Субстанция. Поэтому не следует давать волю своим чувствам и потакать своим страстям: надо стремиться быть, как Она и относиться ко всему происходящему «с точки зрения вечности». Стало быть, высшей добродетелью для Человека является «познавательная любовь к Богу» /amor dei intellectualis/.

Итак, Человек остаётся наедине с Природой, и удел Его – познание, т. е. раскрытие в бесконечной «Субстанции» всё новых свойств, всё новых граней. В учении Спинозы исполнился завет, данный зачинателем Философии нового времени – Николаем Кузанским: «Здоровый и свободный ум, стремящийся ненасытно, в силу врожденного ему искания, постигнуть Истину, обязательно познает ее, крепко охватывая любовными объятиями». Теперь мы знаем, что Истина – это «Субстанция», это обожествлённая Природа, это обожествлённый Предмет человеческого познания.

В 1663 году Спиноза переезжает в пригород Гааги, а в 1670 поселяется в самом городе. За это время ему удаётся опубликовать несколько своих произведений, в том числе «Богословско-политический трактат». В нём Спиноза отвергает «богодухновенность» Ветхого Завета и «избранность» еврейского народа, а также не допускает вмешательства Бога в естественный ход событий. Он критикует ветхозаветные представления об Истине и подчёркивает исключительное право философии на Её познание. В этой связи он отстаивает свободу философствования и свободу мысли вообще как условие духовного развития личности и как признак благополучия государства. При этом Спиноза выступает против любого вмешательства церкви в дела государства. В то же время, Спиноза видит высшее выражение государства в лице Правителя. Граждане, по мнению Спинозы, должны повиноваться законам, даже если они не считают их хорошими, ибо только Правитель имеет право изменять законы, иначе государство будет разрушено. По сути, Спиноза выступает за «просвещённую» монархию, при условии  наличиия в ней надёжных механизмов, препятствующих её перерождению в тиранию.

В 1672 году от рук разъярённой толпы гибнет покровитель Спинозы – глава Голландской республики Ян де Витт. Философ тяжело переживал смерть человека, с которого он писал образ идеального правителя. Кроме того, Спиноза перестал получать назначенное ему денежное пособие, против него усиливаются нападки в официальной печати, а его «Богословско-политический трактат» попадает в число запрещённых книг.

В остальном размеренный порядок жизни Спинозы практически не изменился. Он продолжает работать над своей «Этикой», пишет ряд менее объёмных произведений. Друзья и единомышленники оказывают ему материальную поддержку. Кроме того, он продолжает вытачивать линзы для очков, микроскопов и телескопов, которые пользуются спросом и отличаются высоким качеством. Последнее, в частности, было оценено по достоинству выдающимся механиком и астрономом Х. Гюйгенсом.

В 1673 году Спиноза получает приглашение преподавать философию в Германии, в Гейдельбергском университете. Однако он ответил на это приглашение вежливым отказом, опасаясь потерять вышеупомянутую «свободу философствования».

В 1676 году Спиноза знакомится с другим выдающимся философом – Г. В. Лейбницем. Дружбы между ними не получилось, но Лейбниц воспринял у Спинозы идею Субстанции. При этом он решил подчеркнуть момент различия в этом Первоначале и выступил с идеей множественности Субстанций. Впрочем, он не внёс в учение Спинозы ничего принципиально нового: он ещё не знал что количество – это «безразличная к бытию определённость».

Спиноза скончался 21 февраля 1677 года в возрасте 44 лет от наследственного туберкулёза, усугублённого частым вдыханием стекольной пыли при шлифовке линз, а также скудным питанием (деньги он в основном тратил на книги). Похоронен он был на церковном кладбище в центре Гааги.

Учение Спинозы имело огромное воздействие на последующую философскую мысль, равно как и на всю европейскую культуру. Юный Гёте находил утешение в рассуждениях Спинозы. Альберт Эйнштейн открыто провозгласил свою веру в «Бога Спинозы». В самом деле, единственным Богом для Учёного является Природа.

Но философия Спинозы имела и более широкомасштабные последствия. Свободомыслие, проповедуемое Спинозой, строго говоря, относилось лишь к общепринятым религиозным верованиям, но не к «Субстанции». «Безликая» Природа оказалась Богом не менее грозным, чем человекоподобный Бог христианства.

Вера, провозглашаемая Спинозой, полагает Природу как некую Слитность, Которая определяется лишь как «Причина Самой Себя» и в Которой, соответственно, различаются «Природа Порождающая» и «Природа Порождаемая». Что же касается Разума и Тела Природы, то Они у Спинозы только намечены, в то время как Душа, как Таковая, ещё не выделена в отдельный «Атрибут».

Бог, осознавший Себя как «Природу», всё равно будет стремиться к вочеловечению, и обожествление Природы ведёт к обожествлению светской власти: Ея царствие именно «от мира сего». На том историческом этапе эти процессы вылились в превращение государства, по выражению Гоббса, в «единое лицо». Всё это имело своим результатом парад абсолютных монархий, который положил конец притязаниям Римских пап на светскую власть в Европе. Дальнейшее развитие было связано с дальнейшей конкретизацией триединой божественной Природы, а также более чётким обособлением и более детальной разработкой Ея Частей.

Христианство к тому времени уже почти полностью выродилось в примитивное язычество, направляемое хитрыми и алчными жрецами. Попытка протестантизма возродить христианство как религию Истинного Бога имела лишь кратковременный успех. Эпоха Возрождения возвестила о том, что история человечества пошла по 2-му кругу, и учение Спинозы о «Субстанции» предоставило тому необходимое философское подтверждение. Оно поставило жирную точку в истории «христианской цивилизации» и одновременно стала точкой отсчёта нового круга европейской (мировой) истории.

Человек поистине есть ступень в развитии Божественной Личности, а Природа – лишь Отображение Человека. Спиноза же отрывает от Человека Его Отображение и полагает Последнее сущим Самим по Себе. Соответственно, причину Природы он усматривает не в Человеке, а в Ней Самой (Natura Naturans), провоцируя тем самым вопрос о Ея Начале. С другой стороны, ведь ничего, кроме Природы, Человеку непосредственным образом не дано. Поэтому спинозизм, т. е. обожествление Природы будет вечно сопровождать Человека, будет Его и вечной Истиной, и вечным соблазном.

Весьма удачно эту двусмысленность Природы выразил поэт Ф. И. Тютчев:

Природа — сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

Advertisements

Benedictus de Spinoza: the deification of Nature

Spinoza

This philosopher conclusively “diluted” God in Nature. Thereby, he summarized the philosophical and scientific thought, which could be traced back to Nicholas of Cusa, taken up by N. Kopernicus and J. Kepler, continued by G. Bruno and G. Galilei, and also by T. Hobbes, F. Bacon, and R. Descartes. He may be called a classic of the philosophy of New Times, which replaced Medieval philosophy.

Baruch de Spinoza was born on the 24th of November, 1632, in Amsterdam, then the largest city of the Dutch Republic, into a sephardic family of Portuguese immigrants. Accordingly, Baruch’s mother tongue was Ladino. His father was a successful trader. His mother died of tuberculosis, when he was 6. At that same age, he started attending an Orthodox Jewish school. There he studied Hebrew and learned to interpret the Torah, the Talmud, and other holy books of the Jews. Among the required subjects in the curriculum, there was also philosophy proper. Certainly, it was, again, Jewish philosophy. Yet, it did not always come to substantiating the tenets of Judaism, but would often urge one to an unbiased search for Truth. Many of the authors studied there had been imbibers of the ideas of antique philosophers, in particular, Plato and Aristotle, and had been noted for their educatedness, breadth of views, and versatility of interests. Besides, among the school’s teachers there were those touched by the spirit of freethinking, which was blowing in Europe’s most advanced country of its time.

After his elder brother’s death in 1649, the 17 year-old Baruch interrupted his education for a while to concentrate on the family business. In 1653, when he was 20, he resumed his studies, but not at a Jewish school, but at a secular private college. There, he perfected himself in Latin and changed his first mane into Benedictus. Also, he studied Ancient Greek, Antique and Medieval philosophy. He studied works of contemporary philosophers as well, including T. Hobbes, P. Gassendi, N. Machiavelli, G. Bruno, and R. Descartes. Besides, he studied there natural sciences and got trained in drawing. Finally, he mastered a handicraft, that is, optical lens grinding. While studying, Benedict chummed up to the college’s owner, Franciscus van den Enden, an ardent republican, who would be subsequently executed in France for preparing a plot against Louis 14th. Simultaneously, Spinoza taught Hebrew at the college.

In 1654, his father died. Benedict inherited the family business, but kept on studying and teaching at the college.

During that period of time, a circle was formed among the students, where philosophical and religious issues were discussed. Many of the participants in the circle were representatives of a Protestant Christian sect, the Collegians. Those discussions prompted Spinoza to develop his own philosophical and religious teaching.

In 1660, Spinoza was excommunicated from Amsterdam’s Jewish community for freethinking and even expelled from the city as a person “threating piety and morality”. Thus, history had a second go. In 399 B. C. Socrates was accused of “blasphemy and corrupting the youth”.  Human the Cognizing, ripening in the bosom of Human the Primeval, is always born in pain. Rejecting the anthropomorphism of What Truly Exists, the transition from conventional religion to the deification of Nature is always painful.

Although one of Spinoza’s nearest predecessor, Giordano Bruno, had been burned at the stake, Spinoza himself got off with nothing but comparatively minor troubles (except for an event when one of his former brothers in faith rushed at him with a knife, screaming “you apostate”. Spinoza relinquished his family business in favour of his younger brother and retreated to the suburbs of the city of Leiden, where he was given shelter by his Collegian friends. There, he made a living by grinding lenses and wrote his early works, which were strongly influenced by Descartes.

Spinoza could not but admire Descartes, who was his older contemporary. Thanks to the efforts of this clear Gallic intellect, philosophy returned to itself the privilege of cognizing Truth after being treated for many centuries as a handmaiden of theology. Certainly, it was, first of all, the famous Cartesian “doubt” as the starting point for philosophizing, which implied putting everything to doubt. Is there anything trustworthy that is going to be left after such a doubt?  Yes, it is Doubt itself! “I am doubting”. that is, “I am thinking”, and there can be no doubt about it. This is where a return to Socrates’ elementary “I know” occurs. This is how philosophy returns to the position of the most natural Weltanschauung for Human, subjective idealism, to the recognition of the only foolproof Reality, the Cognizing Subject.

Spinoza would take part in gatherings arranged by the Collegians, where Leiden University students and professors would also turn up. At about that time, Spinoza was introduced to the secretary of the Royal Society of London, Henry Oldenburg, and they became lasting friends. Simultaneously, Spinoza began writing his fundamental work, “The Ethics”, in which he became free from Descartes’ influence and set forth his own doctrine. He wrote in Latin, the way it was accepted in scientific circles, and also to avoid excessive attention to his works from the censors.       

Initially, Human would be so amazed by Nature opening up before Him that He literally forgets Himself. He would omit Human’s primary unconscious activity of self-objectification, of self-externalization, of projecting Himself outwards, and leave for Himself only the “cognition” of His Own Product. Spinoza, too, falls into this historical error of “being charmed” and estranges his subjectivity in favour of Nature. As a result, the Latter finds Itself posited as existing “by Itself”, while the true, human Subject turns out to be imbedded in It as the Natura Naturans (the Generating Nature). That is why, Spinoza posits as What Truly Exists not the Cognizing Subject, not the “I,” but the Object of His cognition, the “Not-I,” i. e. Nature. It was precisely Nature, Which he believed to be God and Which he called “Substance”. Here, history, again, is repeating itself: taking the place of generally accepted religious beliefs there comes the religion of Nature, which philosophy proper essentially is.

Thus, Spinoza determines his Substance as the “Cause of Itself”. It is infinite and indivisible. Certain fundamental properties are inherent in It. At least, two of these, “extension” and “thought”, are known to us. And each object of Nature represents an inseparable unity of those properties. While recognizing the presence of Mind and Body in Nature, Spinoza fails to single out Soul as Its fundamental property (this deficiency would be made up in due time by Schelling). Still, he admits the animateness of all objects of Nature “to various degrees”.

Spinoza’s main work is titled “The Ethics”, not “Metaphysics”. It means that the purpose of his research was not to answer the question of “How the Universe is arranged?” but, rather, “How to live?” How then should the one who has grasped What Truly Exists as “Substance” live? What should you do, if you have perceived Substance being part of you, and yourself being part of Substance? According to Spinoza, all our feelings and passions are not at all the manifestation of our freedom, but, in reality, they are caused by “natural necessity”. The only thing that is truly free is Substance Itself. Therefore, one should not give way to one’s feelings and indulge one’s passions. Instead, one should try to be like Substance and perceive whatever happens “from the viewpoint of eternity”. Thus, Man’s supreme virtue is supposed to be the “cognitive love for God”. 

So, Man is left alone with Nature, and cognition is His lot. This implies discovering in the infinite Substance of ever new properties and new facets. In Spinoza’s teaching, the precept given by the initiator of the philosophy of New Times, Nicholas of Cusa, was executed: “A sound and free intellect, striving insatiably, by virtue of the quest inherent in it, to comprehend Truth, is bound to cognize It, embracing It tightly and affectionately”. Now we know that Truth is Substance, It is the deified Nature, and It is the deified Object of Human cognition.

In 1663, Spinoza moved to Hague’s suburb, and in 1670, settled in the city itself. During that time, he managed to publish some of his works, including “The Theological-Political Treatise”. In it, he criticizes the “God-inspiredness” of the Old Testament, as well as Jewish “chosenness”; he repudiates God’s interference the natural course of events. He criticized the Old Testament’s ideas of Truth and emphasized philosophy’s privilege of Its cognition. In this connection, he upheld the freedom of philosophizing and the freedom of thought in general as a condition of the spiritual development of personality and a sign of the well-being of the state. In doing so, Spinoza strongly opposed any interference of church with the affairs of the state. At the same time, Spinoza sees the supreme expression of the state in the person of the Ruler. According to Spinoza, citizens have to obey the laws, although they may not consider them to be correct. It is only the Ruler, who is entitled to change the laws, or else the state will be wrecked. In essence, Spinoza advocates enlightened monarchy, provided there are reliable mechanisms preventing it from degenerating into tyranny.

In 1672, Spinoza’s patron, head of the Dutch Republic, Johan de Witt was killed by an angry mob. The philosopher deeply deplored the death of a man, from whom he had painted the image of the ideal ruler. Besides, the allowance awarded to him was cancelled, the official press mounted attacks against him, and his “Theological-Political Treatise” was included in the list of banned books.

As for the rest, Spinoza’s unhurried daily routines virtually did not change. He continued working on his “Ethics” and wrote a number of miner pieces. His friends and like-minded people rendered him financial support. Besides, he kept on grinding optical lenses for eyeglasses, microscopes and telescopes, which were much in demand and noted for high quality. The latter, in particular, was estimated at its true worth by an eminent mechanician and astronomer, C. Huygens.

In 1673, Spinoza received an invitation to teach philosophy at the University of Heidelberg in Germany. However, he politely declined the invitation out of fear of losing the above-mentioned “freedom of philosophizing”.

In 1676, Spinoza met another eminent philosopher, G. W. Leibniz. Although they failed to make friends with each other, Leibniz took up Spinoza’s idea of Substance. In doing so, he decided to emphasize the moment of distinction in this Arche and put forward the idea of the multiplicity of Substances. For all that, he did not add to Spinoza’s teaching anything crucially new: he did not yet know that “quantity is a determinateness which is indifferent to being”.    

Spinoza passed away on February 21st, 1677, at the age of 44, from ancestral tuberculosis, aggravated by inhaling glass dust while grinding lenses and insufficient diet (he would spend the bulk of his money on books). He was buried in a church cemetery in the centre of Hague.

Spinoza’s teaching had a great impact on subsequent philosophical thought, as well as on the entire European culture. The young Goethe would find consolation in Spinoza’s reflections. Albert Einstein openly declared his faith in “Spinoza’s God”. Verily, Nature for a scientist is the only God.

Yet, Spinoza’s philosophy had larger-scale consequences. Freethinking, preached by Spinoza, strictly speaking, referred only to conventional religious beliefs, but not to “Substance”. The faceless Substance proved to be a no less redoubtable God than the anthropomorphous God of Christianity.

Spinoza posits Nature as some oneness Which is only determined as the Cause of Itself and in Which only discernible are the “Generating Nature” and the “Generated Nature”, respectively. As to Nature’s Mind and Nature’s Body, They are only outlined in Spinoza’s teaching, while Nature’s Soul, as Such, is not yet isolated into an individual “Attribute”.

God, having become aware of Himself as “Nature”, will, nevertheless, be yearning for incarnation. On the other end, deification of Nature shows in the deification of secular power: Its kingdom is exactly “of this world”. At that historical stage, these processes resulted in turning of the state, as Hobbes put it, into a “single person”. All this showed as a parade of absolute monarchies, which put an end to Roman Catholic popes’ claims to secular power in Europe. Further development meant further differentiation of the triune divine Nature, entailing more clear-cut isolation and elaboration of Its Parts.

By then, Christianity had almost completely degenerated into primitive heathenism, directed by dexterous and grasping priests. At attempt of Protestantism to revive Christianity as a religion of the true God enjoyed but temporary success. The Renaissance epoch heralded that the history of mankind was having its second go, and Spinoza’s teaching of Substance afforded the needed philosophical evidence thereto. It resolutely finalized the history of “Christian civilization” and simultaneously became the starting point of a new cycle in the European (World) history.

Human truly is a stage in the development of the Divine Person, Nature being only Human’s Projection. Spinoza separates Human from His Projection and posits It as existing by Itself. Consequently, he believes the Cause of Nature to lie not in Human, but in Nature Itself (Natura Naturans), thereby provoking the question of Its Arche. On the other hand, Human immediately encounters nothing, except Nature. Therefore, Spinozism, i. e. deification of Nature will always accompany Human; It is going to be His eternal Truth and eternal temptation.

The above ambiguity of Nature was once rather successfully expressed by the poet Fyodor Tyutchev:

  • Nature’s a Sphinx. And her ordeal
    Is all the more destructive to mankind
    Because, perhaps, she has no riddle.
    Nor did she ever have one.

Людовик XIV: вочеловечение Природы

Если «Природа есть Бог», то важнейшим следствием такого положения вещей будет обожествление светской власти вообще и светского Правителя, в частности. В Европе Нового Времени переход от обожествления Природы к Ея вочеловечению выразился в появлении т. н. «абсолютных монархий». Французский король Людовик 14-й явился «классическим» представителем указанной формы государственного правления со всеми ея достоинствами и недостатками. Его сравнивали с Солнцем. Сам же он чувствовал себя всецело единым с вверенной ему страной. И он делал всё от него зависящее, чтобы, Франция была богаче, краше и больше. И, конечно же, парад «абсолютных монархий» в Европе положил конец любым притязаниям римских пап на светскую власть.

Людовик 14-й де Бурбон родился 5 сентября 1638 года недалеко от Парижа, в загородной резиденции французских королей. Его отец – Людовик 13-й «Справедливый» – был сыном Генриха 4-го – предводителя гугенотов и основателя династии Бурбонов, который, чтобы завладеть французской короной, принял католичество, в связи с чем произнёс свою знаменитую фразу «Париж стоит обедни». Людовик 13-й любил музыку, прекрасно играл на клавесине и пел партию баса в светских и духовных песнопениях, которые часто сам и сочинял. С детских лет он обучался балету и участвовал в сценических представлениях, которые часто сам и ставил. Мать Людовика 14-го – Анна «Австрийская» – была дочерью короля Испании Филиппа 3-го и Маргариты Австрийской. Отношения Людовика 13-го с его супругой во многом были лишь «исполнением долга», и он предпочитал проводить время в кругу друзей. Матерью Людовика 13-го была Мария Медичи. Таким образом, в жилах Людовика 14-го текла кровь практических всех основных западно-европейских этносов.

Louis-childЛюдовик 14-й формально начал царствовать в 1643 году, когда ему не было и 5-ти лет, сразу же после смерти своего отца, убитого католическим фанатиком. Регентшей при нём стала его мать. Однако фактическое руководство страной в то время осуществлял кардинал Джулио Мазарини, который был главным государственным министром, и который сменил на этой должности кардинала Ришелье. Мазарини был крестным отцом юного монарха, и на него были возложены обязанности по его воспитанию и обучению. Он вполне справился с этой задачей и, можно сказать, заменил мальчику ушедшего отца. Среди предметов, преподаваемых Людовику, были: языки (французский, испанский, итальянский и латынь), математика, рисование, история, красноречие, и музыка (игра на лютне, гитаре и клавесине). Тем не менее, способности его к восприятию знаний значительно превышали тот объём, который ему пытались передать: впоследствии Людовик сетовал на недостаточность знаний, полученных в детстве, и практически всю жизнь занимался самообразованием.

Немало внимания уделялось и физическому развитию монарха: гимнастика, фехтование, верховая езда, охотничьи навыки. С 12-летнего возраста Людовик участвовал в балетных представлениях, где он представал в различных ролях, и где он окончательно «нашёл себя» в образе Восходящего Солнца. Людовику с детства внушалось чувство королевского достоинства, в то же время, ему дозволялось играть с простолюдинами: монарх должен быть доступным для подданных. Быт юного короля был более чем скромен: ему полагалось всего 2 комплекта одежды в год, так что ходить в заплатах для него не считалось зазорным. За непослушание его иногда даже секли розгами. Время от времени ему приходилось появляться в Парижском парламенте, где он произносил положенные по такому случаю слова.

Людовик в детстве отличался рассудительностью и почти никогда не смеялся. Но натура его была любящая и незлобивая. Он едва помнил своего отца, но до конца жизни питал к нему самые нежные чувства. Мать свою он лишь на людях называл madam, но наедине – только maman. Он легко привязывался к людям – к своему камердинеру, духовнику, да и к простым слугам. Несмотря на сложные отношения с Мазарини, который часто был вынужден прибегать к строгости в отношении своего подопечного «в воспитательных целях», Людовик, в конечном счёте, признавал его своим лучшим другом. Т. е. для него главным было человеческое расположение, а не социальные условности. Но он был король, и он научился ставить соображения долга выше своих привязанностей и симпатий.

louis-adol

В 1648 году, когда монарху едва минуло 10 лет, в стране разразилась смута, что явилось естественным следствием ослабления центральной власти. Указанная смута стала известна в европейской истории Нового времени как «Фронда», и её можно также считать последней вольницей в преддверии торжества абсолютизма. Фрондёры представляли собой весьма разношёрстную компанию: 3-е сословие требовало снизить налоги, в то время как знать требовала возвращения отнятых у нея привилегий. На этой почве вспыхивали крестьянские волнения. Возникала опасность вторжения извне, прежде всего, со стороны Испании. Смутьяны не выдвигали никаких конкретных требований по управлению страной. В основном, их не устраивало то, что власть в стране узурпировал «какой-то итальянец». Фронда стала настоящей «школой жизни» для Людовика-отрока. Он изведал и предательство близких, и лицемерие врагов. Он ощутил хрупкость и королевской власти, и человеческой жизни вообще. Он научился скрывать свои истинные чувства, не говорить лишних слов, и притворяться, когда это было необходимо.

Фронда утихла в 1652 году, во многом благодаря умелым действиям того же Мазарини. К тому времени Людовик достиг юношеского возраста, и Мазарини стал активно приобщать его к государственным делам. Людовик присутствует при докладах высших чиновников, а также на заседаниях Государственного Совета и, в конечном счёте, председательствует на них. Именно тогда, согласно легенде, на одном из заседаний Парижского парламента Людовик, в порыве юношеского максимализма и пытаясь выдать желаемое за действительное, произносит свою знаменитую фразу: «Государство – это я» (по другим сведениям, это произошло позже, когда указанное заявление уже было констатацией факта). В 1660 году Людовик женится на дочери испанского короля Марии-Терезии, что, опять же, было частью плана Мазарини по обеспечению мира с Испанией.

В ожидании трона Людовик успел и повоевать. В 1655 году, когда ему едва минуло 17 лет, он участвовал в Англо-франко-испанской войне во Фландрии, где он не раз рисковал собой и проявил себя храбрым воином.

Впоследствии, уже будучи на вершине власти, Людовик также не чурался сурового солдатского быта: он лично участвовал в военных походах, разделяя со своими подданными тяготы и лишения походной жизни, и восхищая их своим бесстрашием и хладнокровием.

Louis-xivВ 1661 году Мазарини умирает. Людовик незамедлительно собирает чрезвычайное заседание Госсовета и объявляет на нём, что отныне он не будет назначать первого министра, и будет править единолично. Это заявление хотя и вызвало некоторый ропот, но, в общем, было воспринято с пониманием: по крайней мере, вопрос о власти был решён законно и однозначно, так что никаких формальных оснований для «фрондёрства» не оставалось. Новый король был хорош собой, владел навыками государственного управления. Он сохранял истинно королевское достоинство и, в то же время, был доступен для подданных.

А чтобы не возникало никаких сомнений в том, кто в доме хозяин, нужна была какая-нибудь «показательная порка». И здесь королевский выбор пал на могущественного и вороватого главу Парижского парламента и министра финансов Н. Фуке, который к тому же претендовал на пост первого министра. Он был арестован, его долго судили и приговорили к «вечному изгнанию». Но и здесь король не преминул показать свою власть и настоял на замене изгнания тюремным заключением.

Людовик поставил на руководящие должности проверенных людей, некогда рекомендованных ему Мазарини, и за работой которых он наблюдал уже в течение ряда лет. И здесь всё равно не обошлось без «первого министра», хотя номинально такая должность была упразднена. Фактическим первым министром при Людовике стал министр финансов Ж.-Б. Кольбер. Это был исключительно удачный выбор, и успехами своего правления Людовик он во многом обязан последнему.

Выбор Солнца в качестве высшего Ориентира роднило Людовика с египетскими фараонами. Но не только это. Подобно последним, которые строили себе пирамиды, Людовик сразу же приступил к строительству собственного памятника, соответствовавшего веяниям времени, – своей новой резиденции в местечке Версаль, что недалеко от Парижа. Резиденция эта имела вид величественного  дворцово-паркового ансамбля, и строительство её так не было завершено при жизни Людовика.

День короля был расписан по минутам и, конечно же, никаких выходных. Сам Людовик считал, что у него есть склонность к лени, и он всячески пытался доказать себе, что это не так. «Царствовать – значит трудиться, – говорил он, – в противном случае это оборачивается неблагодарностью перед Богом и тиранией перед людьми». Кстати, Солнце, которое он избрал своим символом, – это для него был, прежде всего, неустанный труженик, успевающий за сутки одарить своим теплом и светом весь земной шар.

Что значит «труд» для короля? Это значит защищать свободу и собственность живущих в государстве людей, соблюдать справедливость и вершить суд. Однако «свобода» и «собственность», в строгом смысле, присущи лишь королю. Так что «труд короля» может быть оценен лишь самим королём, и в задачу подданных входит лишь безоговорочное одобрение и безукоризненное исполнение всего того, что он «наработал». Юношеская шутка Людовика о том, что «государство – это он», оказалась сущей правдой: уже никто не говорит о «благе государства»: все только говорят о «благе короля». Мысли же и действия Короля направляются «Самим Богом» (имеется в виду, что они сообразуются с требованиями здравого смысла и природной необходимостью). В общем, Король – это наместник Бога на земле и единственный посредник между Ним и людьми.

Соответственно, отпадала необходимость в сословно-представительных органах власти. Городские парламенты теряли своё политическое значение. Генеральные Штаты не собирались с 1614 года. Высшим органом государственной власти фактически стал королевский двор, и наибольшим влиянием обладали те люди, которые занимали придворные должности, причём их социальное происхождение не имело решающего значения. Все важнейшие вопросы решались на «королевском совете», члены которого избирались самим королём. Власть на местах осуществляли полпреды Короля – «интенданты» (министры) провинций. Все вопросы оперативного руководства решались различными «советами» и «комиссиями», создаваемыми на различных уровнях, которые пронизывали страну сверху донизу. Идеал государственного устройства, к которому стремился Людовик, был ранее выражен французским правоведом и поэтом Г. Кокилем: «Король – это голова, а три сословия – члены; и все вместе они образуют политическое и мистическое тело, связь и единство которого нераздельно и неразлучно». И это был не просто «художественный образ»: французским подданным было запрещено под страхом смерти выезжать из страны, тем более наниматься там на работу. В соответствующем «законе» говорилось: «Связи рождения, соединяющие природных подданных со своим государем и отечеством, суть самые тесные и наиболее неразрывные из всех, существующих в гражданском обществе».

При Людовике 14-м во Франции утверждается полномасштабный культ личности Короля, что предполагало поклонение Ему, восхваление Его, равно как и принесение Ему жертв. Каждый шаг Короля – от утреннего пробуждения до отхода ко сну – считался священнодействием и сопровождался определённым ритуалом. Поддерживать этот культ был призван сонм придворных, которых отбирал сам Король по Своему усмотрению. Находиться при дворе считалось высочайшей честью, и придворные обладали большей властью, чем многие знатные вельможи или министры. Тем не менее, согласно европейской традиции, Король был доступен для всех подданных: пришедших к Нему на аудиенцию даже не обыскивали, и всех он выслушивал любезно и терпеливо. Кроме того, Его можно было встретить в дворцовом парке Версаля, который был открыт для опрятно одетой и благонравной публики. Тем не менее, выказавших непочтительность к Королю могли отправить в дом для умалишённых или же приговорить к урезанию языка. Подобные меры, равно как и заключение в тюрьму на основании одного лишь письменного распоряжения Короля (lettre de cachet), почти никого не удивляли и, как правило, даже не вызывали жалоб со стороны наказанных.

Но наместником какого Бога был Король? В любом случае, не Того, Какого был Папа римский. Достижение полной независимости от Католической церкви и утверждение всемогущества светской власти было сокровенной целью правления Людовика 14-го. Здесь он не делал резких движений, не призывал «раздавить гадину», и не стремился создать национальную церковь. Напротив, он исправно соблюдал обряды католической церкви, требовал того же от других и приравнивал поругание церковных святынь к оскорблению величества. И всё же Церковь для него была не более, чем составной частью монархического государственного устройства, призванной укреплять последнее. И он не упускал случая, чтобы поставить Церковь на службу Государству. В частности, будучи вочеловечением Бога-Природы, Людовик не понимал, зачем нужны монахи, и стремился закрыть все монастыри. Однако ему удалось лишь усложнить процедуру пострижения и монахи и закрыть некоторые монастыри «по причине задолженности». Ссылаясь на «божественную природу королевской власти», он последовательно добивался права назначать и увольнять настоятелей монастырей и епископов, однако его стремление постоянно наталкивалось на «божественную власть» Папы Римского. Тем не менее, он смог добиться ужесточения требований, предъявляемых к церковным иерархам. В частности, он обязал епископов сообщать ему о настроениях и чаяниях своих прихожан, ибо монарх должен быть осведомлён обо всём, что происходит в его стране (здесь он предвосхитил ту роль, которую впоследствии отводила церкви НКВД в сталинской России).

Всю свою жизнь Людовик боролся за единство французской Католической Церкви, раздираемой внутренними противоречиями (иезуитство, галликанство, янсенизм), видя в этом единстве залог прочности своей собственной власти. К протестантизму Людовик относился резко отрицательно, справедливо усматривая в возрождении ценностей первоначального христианства угрозу светской власти. Он не подвергал гугенотов  физическим преследованиям, но всячески ограничивал их права и поощрял возвращение их в лоно католичества. К тому же, войны, которые Франция вела с католической Испанией в союзе с протестантскими государствами, не позволяли Людовику перейти к открытому насилию против гугенотов. Тем не менее, притеснение гугенотов за время его правления усилилось, и в 1685 году во Франции был отменён Нантский эдикт, защищавший права гугенотов. Что касается французской Католической (галликанской) церкви, то Людовику вполне удалось обеспечить контроль над ней в масштабах своей страны при сохранении номинального главенства Папы.

Но чем больше земель охватывает свет Солнца, тем лучше для всех. В 1667 году, после проведения реформ в вооружённых силах, соответствующей дипломатической подготовки, а также таможенных мер, Людовик  начал внешнюю экспансию. Прежде всего, он попытался захватить Бельгию – часть Нидерландов, остававшуюся под испанским владычеством. Однако это ему удалось лишь отчасти: Нидерланды, в которых к тому времени уже свершилась буржуазная революция, заключили союз с Англией и Швецией и остановили французов. В 1672 году, Людовик, переманив на свою сторону Англию и Швецию, предпринял атаку на Амстердам. Однако мужественные и умелые защитники города вскрыли плотины, пустили в ход свой флот и отбили атаку французов. Тем не менее, Франции удалось захватить ещё один кусочек Бельгии. Затем взоры Людовика обратились на Восток, и в 1684 году он завладел приграничными территориями Священной Римской империи германской нации, включая вольный город Страсбург. Но как бы хотелось Королю-Солнце осветить и обогреть своими лучами всю Европу!

В 1682 году Людовик вместе со своим двором переезжает в Версаль. Абсолютная монархия предстаёт перед изумлённым миром во всём своём блеске. Франция становится «выставкой достижений» европейской культуры. По каждому направлению наук и искусств создаются академии. Учёные и художники, щедро одариваемые Королём, делают свои открытия и создают свои шедевры во славу своего Благодетеля. Это было время, когда лучшие свои произведения создавали драматурги Мольер, Расин и Корнель, поэты Буало и Лафонтен, а также придворный композитор Люлли.

Но, согласно всё той же «природной необходимости», Солнце, достигнув Своего зенита, начинает клониться закату, причём со всё возрастающей скоростью. Как всякий человек, находящийся долго у власти, Людовик начинает терять чувство реальности. Окружённый сонмом льстецов, он всё более был склонен выдавать желаемое за действительное. Между тем, содержание двора, покровительство науками и искусствам, но, более всего, почти непрерывное ведение захватнических войн требовало значительных денежных средств, что ложилось всё возраставшим бременем на 3-е сословие. Так что внешний блеск правления Людовика 14-го имел своей оборотной стороной фактический грабёж непосредственных производителей материальных благ.

Людовик скончался 1 сентября 1715 года в возрасте 77 лет, из которых 72 года он провёл на королевском престоле. До конца своих дней он считал себя наместником Бога на земле, и, в определённом смысле, он таковым и являлся. Однако выпавшая на его долю роль «абсолютного монарха» не смогла полностью подавить теплившегося в нём чисто человеческого начала: он всё более осознавал «излишества» своего правления, и его мучило чувство вины за бесправие и нищету, в которые он вверг большинство народа. В то же время, Людовик не признавал никакой иной формы государственного правления, кроме монархической. К концу жизни он, скорее, он склонялся к некоей более «социально-ориентированной» монархии с элементами местного «самоуправления». Чувствуя приближение смерти, он собрал своих придворных и попросил у них прощения за то, что «подавал им дурные примеры». Обращаясь к своему 5-летнему наследному правнуку, он призвал его облегчить жизнь его подданных. Но все эти горькие сожаления и благие пожелания могли лишь отсрочить, но не отменить исторический приговор, уже вынесенный монархической власти. До французской буржуазной революции оставалось 74 года. С точки зрения Истины это означало, что на смену религии «Природы» шла религия «Разума».

Louis 14th: Nature’s Incarnate

If “Nature is God”, then the major consequence of such a state of affairs will be the deification of secular power, in general, and that of a secular Ruler, in particular. In the European Modern Era, the transition from the deification of Nature to Its incarnation manifested itself in the emergence of the so called “absolute monarchies”. The French king Louis 14th appeared as a “classical” representative of the said form of government with all its merits and demerits.

He would be compared to the sun. He himself felt one with the country entrusted to him and would do all in his power to make France richer, prettier, and larger. And what is most important, Europe’s parade of “absolute monarchies” put an end to any claims to power by the Popes of Rome.

Louis 14th de Bourbon was born on September 5th, 1638, near Paris, in the country residence of French kings. His father, Louis 13th, the “Just”, had been a son of Henry 4th, the leader of the Huguenots, who, in order to get hold of the French crown, converted to Catholicism, uttering the famous phrase: “Paris is well worth a mass”. Louis 13th was an ardent music lover: he perfectly played the harpsichord and would sing the bass line in secular and sacred choral music, which he would often compose himself. He had been taught ballet in early childhood and later would take part in ballet performances, which he would stage himself. Louis 14th’s mother, Anne “of Austria”, was a daughter of the king Philip 3d of Spain and Margaret of Austria. Louis 13th‘s relationship with his wife was rather the “discharge of a duty”, and he preferred to spend his time with his friends. Louis 13th‘s mother was Marie de’ Medici. So, the blood of virtually all basic West-European ethnoses was running through Louis 14th‘s veins.

Formally, Lous childLouis 14th began to reign in 1643, when he was under 5, immediately after his father was murdered by a Catholic fanatic. Then his mother became regent on behalf of him. However, the country was actually run by Cardinal G. Mazarin, who was the chief minister, and who had taken over the position from Cardinal Richelieu. Mazarin was the young monarch’s godfather, and he was charged with his upbringing and education. The cardinal managed it quite well, and, to some extent, became a replacement for the boy’s deceased father. Among the subjects taught to Louis were languages (French, Spanish, Italian, and Latin), mathematics, drawing, history, eloquence, and music (playing the lute, guitar, and harpsichords). Nevertheless, his capacity for knowledge was much higher than the scope supposed to be imparted to him; subsequently, Louis 14th would complain of the insufficiency of knowledge acquired during the years of his childhood, and he engaged in self-education throughout his life.

Much attention was paid to the monarch’s physical development, including gymnastics, fencing, riding, and hunting skills. When he turned 12, Louis would take part in ballet performances, where he would appear in various roles, and where he eventually found himself playing the part of the rising sun. Since childhood, he was instilled the feeling of royal dignity. At the same time, he was allowed to play with the commoners, implying that the monarch should be accessible for his subjects. The young king’s everyday life was more than modest: he was supposed to be given two sets of clothes a year, so wearing patches was not regarded as something to be ashamed of. He would sometimes be birched for disobedience. Besides, he had to turn up in the Parliament of Paris from time to time and utter prescribed words.

As a child, Louis was noted for reasonableness, and he rarely laughed. Still, he was loving and gentle by nature. He hardly remembered his father, but cherished most tender feelings toward him to the end of his life. He would call his mother “madam” only in public, while in private he would address her as “maman”. He would easily become attached to people, be it his valet, confessor, or even ordinary servants. Despite his complex relationship with Mazarin, who rather often had to resort to strictness toward his charge “for educational purposes”, Louis regarded him as his best friend, in the end. It was human sympathy, not social conditionalities, that was most important for him. Still, he was a king, so he learned to rank his duty higher than his sympathies and attachments.

In 1648, wLouis adolescenthen the monarch just turned 10, disturbances broke out in the country, which was a natural consequence of the central power’s weakening. The disturbances came to be known in modern European history as the “Fronde”, and it can also be regarded as the last outbreak of freedom in anticipation of the triumph of absolutism. The Fronde participants represented a rather mixed company: the 3d estate demanded lower taxes, while the nobility demanded the return of privileges they had earlier been stripped of, all this occurring amid peasant revolts. Besides, the danger of outside intervention arose (from Spain, in the first place). Still, the mutineers did not put forward any principal demands over how the country should be governed, but they were largely aroused by the fact that the state power was usurped by “some Italian”. The Fronde proved to be a real “school of hard knocks” for the adolescent Louis. He came to know both the treachery of friends and the hypocrisy of foes. He became aware of the royal power’s fragility as well as of that of human life. He learned not to say too much, to hide his true feelings, and to sham, if necessary.

The Fronde died down in 1652, thanks, in many respects, to adequate measures taken by the same Mazarin. Louis reached youthful age by then, so the chief minister started actively familiarizing him with state affairs. Together with Mazarin, Louis would listen to the reports made by highest-ranking officials; he would be present at the Council of State’s meetings, and eventually, would chair them. It may have been precisely at that time, when Louis, addressing one of the parliament of Paris’ meetings, in a burst of youth maximalism and trying to pass the desirable for reality, uttered his famous phrase: “The state is me” (according to other sources, this happened later on, when the above declaration was already a statement of fact). In 1660, Louis married the King of Spain’s daughter, Maria Theresa, which, again, was part of Mazarin’s plan on securing peace with Spain.

In waiting to be the actual king, Louis also managed to engage in military operations. In 1655, when he just turned 17, he took part in the Anglo-Franco-Spanish war in Flanders. There, he often risked his life and proved to be a brave soldier. Subsequently, when already at the peak of his power, Louis would not shy away from harsh conditions associated with military life: he would take part in various campaigns in person, sharing with his subjects the hardships of military service and enrapturing them by his intrepidity and coolness.

Mazarin died in 1661. Louis immediately convened the Council of State’s emergency meeting. There, he announced that from then on he would not appoint the first minister and would rule alone. The statement, although caused some murmur, but was generally welcomed. At least, the power problem was solved rightfully and unequivocally, so there remained no formal reasons for “frondism”. The new king was handsome and had the governing skills. In his manners he displayed the true royal dignity and, at the same time, he was duly accessible for his subjects.

To preveLouis-xivnt any doubt as to who’s boss, some “exemplary flagellation” was needed. Here, the king’s choice fell on the powerful and thievish head of the Parliament of Paris and finance minister N. Fouquet, who also had a claim on taking the position of chief minister. He was arrested, tried lingeringly and comprehensively, and sentenced to “eternal exile.” This is where Louis stepped in and successfully insisted on replacing the exile with imprisonment.

Louis gave managerial positions to the trusted people, earlier recommended to him by Mazarin and whose performance he had been following for a number of years. Here again, things could not be properly done without “chief minister”, although such a position was abolished. The new finance minister J.-B. Colbert became the actual chief minister under Louis. That was an exclusively good choice, and Louis would owe Colbert major accomplishments of his reign.

The choice of the sun as the guiding landmark brought Louis closer to Egyptian pharaohs. But not only that. Like pharaohs, who had built themselves pyramids, Louis immediately started building a monument to himself in conformity with the trends of his time – it was his new residence in Versailles, near Paris. The monarchial compound had the appearance of a majestic palace and park ensemble, and its construction was never completed during Louis’ lifetime.

Every minute of the king’s day was scheduled, holidays being out of the question. Louis thought he had a propensity for laziness, and he did his best to prove himself it was not so. “To reign is to labour, — he wrote, — otherwise this turns out to be ingratitude to God and tyranny to people”. By the way, the sun, which Louis chose as his emblem, was to him, first of all, a relentless toiler, who managed to endow with light and warmth the entire globe during the day.

What does it mean to labour for a king? It means to protect the freedom and property of those living in the kingdom, to observe justice and pass judgment. The point is, however, that “freedom” and “property,” strictly speaking, apply only to the king. So, the king’s labour can only be evaluated by the king himself, whereas his subjects are only supposed to unanimously accept whatever the product of his labour is. Louis’ youthful joke that “he was the state” turned out to be the real truth: nobody now speaks of the “good of the state,” but everyone speaks of the “good of the King”. The Latter’s thoughts and actions are believed to be guided by “God Himself” (viz., conformed to common sense and natural necessity). All in all, the King is God’s deputy on earth and the only Mediator between Him and the people.

Accordingly, the country’s legislative government bodies were no longer needed. City parliaments were losing their political weight. The Estates General had not been called since 1614. The royal court actually became the only supreme legislative body in the country, and those occupying positions in the court were politically most powerful. The royal court, in fact, became the country’s supreme governing body, so those occupying court positions were most powerful political figures, irrespective of their social background. The most important political and economic issues would be decided at the “royal council,” the members of which were selected by the King himself. At the local level, exercising authority were the King’s plenipotentiaries, or “intendants” (ministers) of provinces. Day-to-day problems would be solved by various “councils” and “commissions”, which were set up at various levels and permeated the country from top to bottom. The ideal form of governments, which Louis was striving to reach, had earlier been expressed by the French lawyer and poet G. Coquille: “The King is the head, while the 3 estates are the members, and together they constitute a political and mystical Body, the interconnection and unity of Which is inseparable and permanent”. That was not only a “word picture”: the French citizens were forbidden to leave the country under penalty of death, all the more, to seek employment abroad. The pertinent legislation read: “The ties of birth binding the natural citizens to their sovereign and fatherland are most close and most indissoluble of all those existing in civil society”.

Under Louis 14, a full-fledged cult of the King’s personality was formed in France, which implied worshipping Him, praising Him, as well as offering sacrifices to Him. The King’s every step, from morning awakening to going to bed, was regarded as religiously significant and would be formalized as a certain ceremony. The cult was maintained by the multitude of courtiers, whom the King would select on his own discretion. To live at the court was a supreme honour, and the courtiers were politically more powerful than many eminent nobles or government ministers. Still, according to the Western European tradition, the King was well accessible to all His subjects. Those coming to have an audience with Him would normally not be even searched, and everyone would be listened to patiently and in a courteous manner. Besides, the King could well be encountered in Versailles’ palace park, which was open for a neatly-dressed and well-behaved public. Nevertheless, those having shown disrespect to the King could be sent to a madhouse or sentenced to have their tongue cut off. Similar measures, as well as imprisonment on the only grounds of the King’s written order (lettre de cachet) would hardly surprise anyone and, as a rule, would not even cause complaints on the part of those punished.

But the deputy of what God was the King? Anyway, not of the One Whose the Pope of Rome was. Achieving complete independence from the Roman Catholic Church and the unconditional assertion of secular power was the innermost goal of Louis 14th’s reign. Here, he would avoid sudden movements: he did not urge anyone to “crush the infamy”, neither was he going to create the national church. On the contrary, he would diligently observe the rites and ceremonies of the Roman Catholic Church, demand that the others should do so, and equate sacrilege with an insult to a Sovereign. And yet, Church was to him nothing more than a component of the monarchical system of government, designed to strengthen the latter; so, he would never miss a chance to place the Church at the service of the State. In particular, since Louis was God the Nature’s Incarnate, he could not figure out what monks were for, and he tried every possible way to close down all the monasteries. However, he only managed to complicate the procedure for tonsure and close down a number of monasteries on the grounds of “indebtedness.” Citing the “diving nature of royal power”, he consistently pressed for the right to appoint and dismiss the abbots and bishops, but his endeavour would continuously dash against the “divine power” of the Roman Pontiff. Nevertheless, Louis succeeded in the toughening of qualification requirements for those seeking positions in the church hierarchy. In particular, he committed the bishops to report him on their parishioners’ sentiments and aspirations, for the Sovereign must be well-informed about everything that is going on in his country (here, he anticipated the part that Stalinist Russia’s NKVD would assign to the church).

Throughout his life, Louis fought for the unity of France’s Catholic Church, which was torn by internal conflicts (Jesuitism, Gallicanism, and Jansenism), regarding this unity as an essential condition of his own power’s durability. His attitude towards Protestantism was distinctly negative, and he rightfully perceived the revival of the original Christian values as a threat to secular power. He did not persecute the Huguenots physically, but would limit their rights in any possible way and encourage their return to Catholicism. Besides, the wars, which France waged against the Catholic Spain in alliance with Protestant countries prevented Louis from turning to outright violence against Huguenots. Nevertheless, the oppression of the Huguenots was on the rise during his rule, which culminated in 1685, when the Edict of Nantes, protecting the Huguenot rights, was abolished. As for the French Catholic (Gallican) Church, Louis managed to ensure effective control over it within his country’s borders, while retaining the nominal supremacy of the Pope.

But the more territory is embraced by the sunlight, the better for all. In 1667, after carrying out reforms of the French army, the respective diplomatic moves, and also customs measures, Louis began external expansion. To start with, he tried to seize Belgium, which was then part of the Netherlands remaining under Spanish rule. However, he did not quite manage it: the Netherlands, which had already gone through a bourgeois revolution by then, concluded an alliance with Britain and Sweden, so the French offensive was halted. In 1672, Louis, having enticed Britain and Sweden away, attacked Amsterdam. However, courageous and skillful defenders of the city opened the dams, brought their fleet into action and repelled the attack. Still, France managed to snatch up another little piece of Belgium. Then Louis turned his eyes eastward, and in 1684 he took hold of the border areas of the Holy Roman Empire of the German Nation, including the Free City of Strasbourg. But how the Sun King longed to illuminate and warm up the whole of Europe by His rays!

In 1682, Louis, together with his court, moved to Versailles. Absolute monarchy appeared before the amazed world in all its splendour. France became an “exhibition” of European cultural achievements. Academies would be set up for each type of sciences and arts. Scientists and artists, generously promoted by the King, would make their discoveries and create their masterpieces to the glory of their Patron. That was the time, when the best works were created by the playwrights Molière, Racine, and Cornell, the poets Boileau-Desprèaux and La Fontaine, and also the court composer Lully.

But, obeying the same “natural necessity”, the Sun, having reached Its zenith, begins declining, the lower the faster. Like any person, who has been in power for too long, Louis starts losing touch with reality. Surrounded by a crowd of flatterers, he was getting increasingly prone to wishful thinking. In the meantime, the maintenance of the court, patronage of sciences and arts, but most of all, the nearly uninterrupted waging of annexationist wars required considerable amounts of money, which became an exorbitant burden for the 3d estate. So, the outward glitter of the reign of Louis 14th had on its reverse side the virtual robbery of the immediate producers of material values.

Louis passed away on September 1st, 1715, at the age of 77, 72 of which he spent sitting on the throne. Until the end of his days, he felt himself to be God’s deputy on earth, whom, in a certain sense, he really was. However, the role of the “absolute monarch”, which fell to his lot, failed to completely replace a purely human constituent of his personality: he increasingly realized the “excesses” of his rule, and he would be tormented by the sense of guilt for the lawlessness and poverty, into which he had driven the majority of his subjects. At the same time, Louis did not recognize any other form of government, except monarchy. In his declining years, he was rather leaning to some more “socially-oriented” monarchy with the elements of local “self-governance“. Feeling his death was approaching, he gathered his courtiers and begged their pardon for having given them “bad examples”. Turning to his successor, his 5-year-old great-grandson, he called on him to alleviate the life of his subjects. However, all these bitter regrets and good wishes could only postpone, but not vacate the historical verdict, that had already been passed on monarchic power. France’s bourgeois revolution was just 72 years away. From the viewpoint of Truth, this meant that the religion of Nature was going to be replaced by the religion of Mind.

И. Кант: обнаружение Субъекта

Кант считается основоположником немецкой классической философии. В отличие от Спинозы, он усомнился в очевидности Природы и впервые в философии Нового Времени осознанно поставил вопрос о Субъекте.

Иммануил Кант родился в 1724 году в столице восточной провинции Прусского королевства – г. Кёнигсберге в небогатой и незнатной, но благочестивой семье ремесленника-седельщика. Предки его по отцовской линии были выходцами из Шотландии. При крещении будущему философу было дано имя «Эммануил», которое в переводе с древнееврейского означает «С нами Бог». Это имя впервые упоминается в ветхозаветной книге пророка Исайи, подразумевая грядущего Иисуса Христа. Впоследствии, когда Кант изучил древнееврейский язык, он поменял первую букву своего имени, очевидно, пытаясь приблизиться к оригиналу.

У семьи Кантов был добрый гений – приходской пастор. Он заметил выдающиеся способности мальчика и преподал ему первые уроки теологии и латыни. Не без участия своего первого учителя Кант-младший в возрасте 8-лет был принят в одну из лучших городских гимназий.

После блестящего окончания гимназии в 1740 году, в возрасте 16 лет, Кант поступает в Кёнигсбергский университет. В числе прочих предметов, он там усиленно изучает физику, где в то время господствовало учение И. Ньютона, и философию, находившееся тогда под влиянием учения Г. В. Лейбница.

В 1746 году умирает его отец. Кант прерывает учёбу в университете и в течение последующих 10 лет зарабатывает себе на хлеб и поддерживает семью частными уроками. Параллельно, однако, он занимается научной работой. Увлечённый открытием законов механики, а также новейшими открытиями в области астрономии, он ставит вопрос о происхождении Солнечной системы. Кант приходит к выводу, что Солнечная система произошла из первоначальной  «туманности» – гигантского скопления Вещества в разреженном состоянии.

Кант не склонен был распространять свою гипотезу на всю Вселенную. И всё же его гипотеза в какой-то степени возрождала взгляды древних натурфилософов, пытавшихся вывести Природу из некоей первоначальной Субстанции. В отличие от древних, задача Канта усложняется, поскольку древние представляли Субстанцию изначально живой и разумной. Появление планетной системы из первоначальной Туманности Кант попытался объяснить действием законов механики.

Но здесь сразу же возникают следующие вопросы: Откуда берётся «Вещество», т. е. лишённая жизни и разума чистая Телесность? Почему это Вещество оказывается изначально «разреженным»? Кто сообщает Ему законы механики? Почему действие этих законов приводит именно к возникновению планетной системы, а не к чему-то ещё? И почему это вообще к чему-то приводит, и почему Туманность не остаётся Туманностью? Затем возникают непреодолимые трудности при объяснении возникновения жизни и разумности. Правда, Кант, пытаясь объяснить движение, был склонен приписывать Веществу некую присущую Ему «жизненную силу», т. е. допускал некоторое присутствие в Нём Души. Однако такого допущения было недостаточно для решения поставленных им вопросов.

В 1755 году, в возрасте 31 года, Кант защищает диссертацию и в течение последующих 40 лет преподаёт в Кёнигсбергском университете. Интересно, что во время его преподавания Восточная Пруссия, включая Кёнигсберг, на некоторое время была захвачена Россией. Для Канта, впрочем, указанный захват проявился лишь в том, что свои важнейшие прошения он тогда направлял не на имя короля Пруссии, а на имя российской императрицы Елизаветы Петровны.

С Природой же оказалось не всё так просто. Время безудержного увлечения Природой прошло, настало время вспомнить о Субъекте. После многих лет неустанных научных изысканий Кантом овладело сомнение: действительно ли Природа – такая уж безусловная очевидность? Он возвращается к «сомнению» Декарта. Теперь он проводит этот принцип более последовательно и отбрасывает «уверенность» Спинозы в существовании Субстанции. Единственной достоверностью для него остаётся «Я», достоверность Познающего Субъекта. Признание истинного существования чего-либо, кроме Такового, он считает «догматизмом».

Итак, поистине существует лишь Познающий Субъект и его «чувственный опыт», который Он упорядочивает с помощью имеющихся у Него априорных форм чувственности и рассудка (как, например «пространство» и «время»). Так возникает «Природа». Иными словами, Природа возникает не потому, что Она существует «на самом деле», а потому что именно так, Познающий Субъект вообще может что-либо воспринять. Именно поэтому, в частности, Человек может усвоить любую науку, как бы сложна она ни была, если только её можно свести к механике. Иное Ему не дано.

Философ всё более укрепляется в убеждении, что очевидность Природы обманчива, и «на самом деле» Она не совсем такова (а, может быть, и вовсе не такова), Какой Она нам является. Может быть, Она вовсе не «Природа». Ибо, чтобы воспринять нечто как «Природу», как «Объект», надо иметь определённый способ восприятия. Иными словами, чтобы распознать Природу, надо быть Человеком; без Человека же Природа – неизвестно что: «Вещь-в-Себе». Таким образом, Природа перестаёт быть первичной Субстанцией, и Кант из натурфилософа и материалиста превращается в «трансцендентального идеалиста». «Критический» период в творчестве Канта принято отсчитывать с 1771 года, со времени написания им своего основного труда – «Критики чистого разума».

Выходя за пределы чувственно воспринимаемой Природы, разум человеческий, по мнению Канта, с неизбежностью впадает в противоречия, и высказывания о сверхчувственных предметах, могут считаться в равной степени как истинными, так и ложными. Так, в частности, происходит, когда Человек пытается исследовать такие животрепещущие «метафизические» вопросы, как «свобода воли», «бессмертие» и «существование Бога». Эти вопросы остаются вне пределов досягаемости для человеческого ума, или «чистого разума».

Кантовский «Познающий Субъект» всё же не остаётся всецело наедине с Природой, и Ему приходится взаимодействовать не только с «Вещью-в-Себе», но и с другими «Познающими Субъектами». Здесь уже действуют другия закономерности, в силу вступает «Практический Разум», который занимается не сферой «сущего», а сферой «должного».

«Сфера должного» для Канта не менее важна, чем «сфера сущего». Здесь также не обходится без «априорных форм», главная из которых – это «чувство долга» (известное также как «совесть»), которое отвращает Его от дурных поступков и побуждает Его совершать благие дела. Здесь же Кант формулирует основанный на этом врождённом чувстве нравственный закон, который, по сути, ничем не отличается от «золотого правила нравственности», проповедованного, в частности Иисусом Христом: «Поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы с тобой поступали другие». «Естественный эгоизм», который, как считает Кант, также присущ Человеку, умеряется осознанием того, что другие люди – такие же личности, такие же «познающие субъекты», как и Он Сам.

«Долг» для Канта был важнейшим регулятором межчеловеческих отношений, и эмоциональные отношения между людьми он считал патологией. Более того, он придавал долгу «экзистенциальное» значение, полагая, что Человек живёт не потому, что это доставляет ему удовольствие, но, скорее, из чувства долга.

Для Христа свобода воли, бессмертие души и существование Бога были вещами очевидными, так что «нравственный закон» вытекал из них естественным образом. Для Канта же очевидным был лишь «нравственный закон», и именно наличие у Человека нравственно закона указывало на необходимость существования вышеуказанных «метафизических» вещей. Они должны существовать, поскольку существует «нравственный закон», они необходимы для его активации. Иначе невозможно объяснить, почему Человек должен быть «хорошим», почему он должен избегать дурных поступков и совершать благие дела. В конце концов, Разум человеческий охватывает не всю Действительность, и, если эти вещи недоступны Разуму, то это не значит, что их вовсе не существует. Надо в них верить.

И всё же вера, к которой призывал Кант, во многом отличалась от общепринятых представлений о религии. Между тем, в связи с революцией во Франции, в Прусском королевстве усилилась цензура. В результате Канту не удалось опубликовать свою работу «Религия в пределах только разума» в одном из журналов. Тогда он опубликовал её обход цензуры. Последствия не заставили себя ждать. В 1794 году Кант получает письмо от короля Пруссии Вильгельма-Фридриха 2-го, в котором монарх обвинял философа в том, что он злоупотребляет своей философией для искажения и принижения некоторых основных положений Священного писания и христианской веры, а также дурно влияет на молодёжь. Король повелевал Канту воздержаться от публикации своих сочинений и не читать лекций, касающихся вопросов религии. В ответном письме Кант вежливо отверг обвинения короля и подтвердил, что религия разума остаётся для него высшим условием всякой истинной религии, а божественным судьёй для него является Совесть. Впрочем, Кант не стал нарушать этикет: он заверил монарха в своих верноподданнических чувствах и обещал повиноваться. Очередное «осуждение Сократа» ограничилось вышеуказанным обменом письмами и обошлось без жертв.

Интересно, что Вильгельм-Фридрих 2-й был племянником и преемником просвещённого монарха Фридриха Великого – философа и музыканта, который встречался с И. С. Бахом, у которого служил К. Ф. Э. Бах, и у которого одно время гостил Вольтер. Вильгельм-Фридрих 2-й не обладал такими выдающимися способностями, как его дядя, но был, наверное, неплохим человеком: он играл на виолончели и много делал для развития искусств в королевстве. Принимать «реакционные» меры его вынуждали обстоятельства, а также закоснелая бюрократия, которой даже он был не в силах противостоять. Есть основания предполагать, что пресловутое письмо Канту было инспирировано тогдашним министром образования Пруссии.

В том же, 1794 году, в жизни Канта произошло и более приятное событие – он избирается членом Императорской Российской академии.

В 1795 году выходит его последняя работа «К вечному миру», которая стала его откликом на заключение Базельского мирного договора между Пруссией и Францией (несмотря на этот договор, неприязнь между двумя странами сохранялась).  Кант выступает за создание федерации европейских государств и отказ от насильственного разрешения конфликтов. С точки зрения политической, такое объединение станет возможным, если в европейских странах установится республиканское правление (монархия также допускалась, но только конституционная). С военной же точки зрения, учитывая совершенствование вооружения, такое объединение становится не только  возможным, но необходимым в целях самосохранения. «Прогрессивная общественность» встретила работу Канта с восторгом. Французские газеты писали, что Кант совершил в Германии духовную революцию наподобие той, что сокрушила старый режим во Франции. Философа даже приглашают в революционную Францию для участия в написании новой конституции. Заявляя о своём скептицизме в отношении «метафизических» вопросов, Кант, по сути, поддержал победившую «религию Разума».

Но Канту к тому времени было уже за 70. Он с детства отличался слабым здоровьем. Лишь подчинив свою жизнь жёсткому распорядку, ему удалось сохранять высокую работоспособность и дожить до 79-ти лет. Умер он всё в том же в Кёнигсберге 12 февраля 1804 года.

«Критическая» философия Канта подтвердила наличие единственной достоверности – это Субъект, преобразующий данные Своего чувственного опыта в «Природу». Это была честная констатация того положения, в котором находится Человек. К сожалению, Кант не склонен был рассматривать Человека в динамике, и не пытался взглянуть на Него как на ступень некоего более широкого развития. Он не ставил вопрос о том, Кем был Человек до того, как Он стал Таковым, и Кем Он станет после того, как Он побывал Человеком, и он не пытался представить познание как способ развития Человека. И всё же поиски Истинно Сущего даже в этих чётко очерченных в рамках «Человеко-Природы» на этом отнюдь не закончились. Человек всё равно будет стремиться что-нибудь обожествить, и Бог будет использовать каждый удобный случай, чтобы вочеловечиться.

I. Kant: the disclosure of Subject

This philosopher is considered the founding father of classical German philosophy. Unlike Spinoza, he put the self-evidence of Nature in doubt and for the 1st time in the philosophy of the Modern Era, deliberately posed the question of Subject.

Immanuel Kant was born on April 22nd, 1724, in Königsberg, the capital of the Prussian Kingdom’s eastern province, into a modest, simple, but pious family of a harness-maker. His paternal ancestors had come from Scotland. At baptism, he was given the name “Emmanuel”, which was Hebrew for “God (is) with us”. This name is originally mentioned in the Old Testament’s book of Isaiah, meaning Jesus Christ. Subsequently, when Kant had learned Hebrew, he changed his Christian name’s first letter, apparently, to make it closer to the original.

The Kant family had their good genius, who was their parish priest. He noted the boy’s outstanding mental abilities and taught him the first lessons in theology and Latin. It was not without his assistance that the philosopher-to-be, at the age of 8, was enrolled in one of the city’s best gymnasiums.

After brilliantly finishing the gymnasium in 1740 at the age of 16, Kant entered the University of Königsberg. There, apart from other disciplines, he intensely studied physics, where I. Newton‘s teaching was dominating at the time, and philosophy, which was largely influenced by G. W. Leibniz.

In 1746, Emmanuel’ father died. Kant terminated his studies at the university, and during the next decade he made his bread and supported his family working as a private tutor. In parallel, however, he was engaged in some research work. Carried away by the discovered laws of mechanics and also by the latest breakthroughs in astronomy, the young philosopher raised the question of the origin of the Solar System. Kant came to the conclusion that the Solar System had originated from the “primeval nebula,” that is, a huge accumulation of Matter in the vacuum state.

Kant was not inclined to extend this hypothesis into the entire Universe. Yet, his hypothesis, to some degree, revived the notions put forward by ancient philosophers, who had tried to deduce Nature from some primeval Substance. Compared to the ancients, however, Kant’s task appeared to be more complex, since those sages had imagined Substance to be a primordially living and rational Being. In the meantime, Kant tried to explain the emergence of a planetary system out of the “primeval nebula” by the operation of the laws of mechanics.

But here the following questions immediately arise. Where does “Matter”, that is, corporality, deprived of any life and reason, come from? Why does this Matter appear to be primordially sparse? Who imparts laws of mechanics to It? Why does the operation of these laws result exactly in the emergence of a planetary system, and not in something else? Why does it result in anything at all? And why does not the nebula stay the same? Then insuperable difficulties arise in explaining the emergence of life and mind out of Matter. True, when trying to explain motion, Kant, tended to believe in some “Vital Force” being inherent in Matter, that is, admitted a certain presence of Soul in It. But this assumption was not sufficient to solve all the questions raised.

In 1755, at the age of 31, Kant defended his thesis, and over the following 40 years he taught at the University of Königsberg. Interestingly, during his professorship there, East Prussia, including Königsberg, was captured for some time by the Russian Empire. For Professor Kant, however, it only meant that he was then supposed to submit his most important applications not to the King of Prussia, but to the Russian empress Elizabeth Petrovna.

As to Nature, not everything proved to be so simple with It. The time of the impetuous ardour for It was now over; the time came to turn to the Cognizing Subject. So, after many years of relentless research, Kant became seized by doubt: is Nature really such an unconditionally obvious Thing? The philosopher was becoming more and more convinced that the obviousness of Nature was deceptive, and “in reality” It was not quite such (and, maybe, not at all such) as It seemed to us. He returned to Descartes’ “doubt”. Now, he pursued this principle more consistently and repudiated not only Descartes’ “confidence” in in the true existence of God, but also Spinoza’s “confidence” in the true existence of “Substance”. So, the “Self”, the reality of the Cognizing Subject, became for him the solely trustworthy. From then on, Kant regarded as “dogmatism” recognition of anything, except It, as truly existent.

Thus, what truly exists is the Cognizing Subject and His “sensual experience”, which He collates using certain a priori forms of sensuality and thinking (e. g. “space” and “time”). In this way, Nature arises. In other words, Nature arises not because It exists “in reality”, but because the Cognizing Subject can only perceive something in such a way. That is exactly why, in particular, Man can get an idea of any science, however complex, only if it can be reduced to mechanics. And He cannot do otherwise.

The philosopher was becoming more and more convinced that the obviousness of Nature was deceptive, and “in reality” It was not quite (and, maybe, not at all) the way It appeared to us. Maybe, It is not at all “Nature”. To perceive something as “Nature”, or “Object”, one must first have a certain mode of perception. That is to say, to discern Nature, one should be Human. The presence of Human – that’s what makes Nature such, and, without Him, Nature is no one knows what, a “Thing-in-Itself”. So, Nature ceased to be the Primary Substance to Kant, and he, from a “philosopher of Nature”, turned into a “transcendental idealist”. It is accepted to date the period of “criticism” in the work of Kant starting from 1771, when he wrote his “Critique of Pure Reason”.

If Human Mind transcends beyond the sensually perceived Nature, it, according to Kant, falls into contradictions, and any propositions concerning supersensual objects may be considered to be equally true and false. In particular, this is the case, when Man tries to quest for such vital “metaphysical” issues as “the freedom of will”, “the immortality of the soul”, and ‘the existence of God”. Such issues remain out of reach for Human Reason.

How did Kant find the way out? The point is that Kant’s Cognizing Subject, after all, does not stay alone with Nature. He had to interact not only with the “Thing-in-Itself”, but with other “cognizing subjects”. Here, other regularities are valid, and the “Practical Reason” comes into force, which deals not with what “exists,” but with what is “due”.

For Kant, the sphere of “what is due” is of no less importance than that of “what exists.” Here, too, one cannot do without “a priori forms,” the principal of which is the sense of duty. This is where Kant sets out the moral law, based on this inherent sense, which basically appears to be the same as the “golden rule”, preached, in particular, by Jesus Christ: “Act to others in such a way that you would like others would act to you.” This law is largely necessitated by Man’s becoming conscious of the fact that other people are the same “cognizing subjects” as He Himself.

“Duty”, according to Kant, is the major regulator of inter-human relations, and he tended to consider emotional relationships between people to be a kind of pathology. Moreover, he would attach to Duty “existential” significance, asserting that Man lives not because He gets much enjoyment out of it, but, rather, out of a sense of duty.

For Christ, the freedom of will, the immortality of the soul, and the existence of God were evident things, so the moral law was ensuing from them in a natural way. For Kant, however, it was the moral law that was only evident, and it was exactly the presence of the moral law in Man that was pointing to the need for the above “metaphysical” things to be existent. They have to exist, because the moral law exists; they are needed to keep it operating. Otherwise, one cannot explain why Man has to be “good” and why He should avoid committing evil deeds. In the end, Human Mind does not embrace the entire Reality, and, if those things are unattainable for It, it does not mean that there are no such things at all. There must be something that Man has to believe in.

And yet, the faith Kant was suggesting ran very much counter to the conventional religious beliefs. In the meantime, because of the French Revolution, censorship toughened in the Prussian Kingdom. As a result, Kant failed to publish his work “Religion within the limits of Reason alone” in one of the journals. So, he decided to publish it in contravention of censorship. Consequences did not take long to appear. In 1794, Kant received a letter from the King of Prussia Wilhelm-Friedrich II, in which the monarch accused the philosopher of abusing his teaching to distort and depreciate some fundamental tenets of the Holy Script and Christian faith, and also of having bad influence on the youth. The king ordered Kant to refrain from publishing his works and delivering lectures relating to religious issues. In his reply letter, Kant politely rejected king’s accusations and confirmed that the religion of Reason remained for him the supreme basis of any true religion, and his Conscience had always been for him the divine judge. However, Kant observed etiquette: he assured the monarch of his loyalty and promised to obey. Another “condemnation of Socrates” came to nothing more than the above exchange of letters and passed off without casualties.

Interestingly, Wilhelm-Friedrich II was a nephew and the successor of the enlightened monarch Friedrich the Great, a philosopher and musician, who had met with J. S. Bach, whom K. F. E. Bach had served, and who had once had Voltaire as his guest. Wilhelm-Friedrich II was not as talented as his uncle had been, but, apparently, was not a bad guy: he played cello and did much to promote arts in the kingdom. He was largely bound to take “reactionary” measures by force of circumstances and also under pressure from the inveterate bureaucracy, which even the king was unable to resist. There are reasons suggesting that the notorious letter to Kant was incited by the then culture minister of Prussia.

That same year, 1794, a more joyous event happened in Kant’s life – he was elected member of the Imperial Russian Academy.

In 1795, Kant’s last work was out titled “Toward perpetual peace”, which came as his response to the conclusion of the Basel peace treaty between Prussia and France (despite the treaty, enmity between the two countries stayed on). Kant proposed to create a federation of European states and renounce violence in resolving conflicts. Politically, such a union would become possible, if republican rule was established in all the member countries (monarchy would also do, provided it is constitutional). Militarily, considering weapon upgrading, such a union would be not only possible, but necessary for self-preservation. “Progressive community” welcomed Kant’s writing enthusiastically. French newspapers wrote that Kant had accomplished in Germany a spiritual revolution resembling the one that had crushed the old regime in France. The philosopher was even invited to the revolutionary France to help draw up a new Constitution. Having declared his skepticism towards “metaphysical” issues, Kant effectively supported the victorious “religion of Reason”.

But Kant was already over 70 by then. Since childhood, he was noted for poor health. Only keeping to a very strict routine, he managed to maintain high capacity for work and to live until he was 79. He died on February 12th, 1804, in the same city of Königsberg.

Kant’s “critical” philosophy certified the only obvious Reality available, that of Subject transforming the data of His sensual experience into “Nature”. That was a fair statement of the situation Human found Himself in. Unfortunately, Kant did not tend to represent Human’s dynamics, and did not try to look at Him as a stage in some larger-scale development. The philosopher fails to pose a question of Who was Human before He has become Such, and Whom He will become after He has been Human. Neither did he try to interpret cognition as Human’s way of evolution. And yet, the quest for What Truly Exists, even within the distinctly delineated framework of “Human–Nature”, did not stop at that point. Man would nevertheless be striving to deify something, and God would take any occasion to become incarnate.

И. Г. Фихте: попытка обожествления Субъекта

Иоганн Готлиб Фихте – один из классиков философии Нового времени.

Детство Фихте во многом напоминает детство его великого предшественника – И. Канта. Он родился в 1762 году в одном из сёл Курфюршества Саксонии в бедной немецкой крестьянской семье. Отец его – плетельщик. Мать же его была из обедневших дворян. Родители его были глубоко верующими людьми, и «окном в мир» для юного Фихте была сельская церковь.

Будущий философ отличался выдающимися способностями. Но быть бы ему также плетельщиком, если бы не вмешательство «доброго гения». Один из местных помещиков как-то опоздал на церковную службу и был очень раздосадован, что ему не удалось послушать проповедь пастора. Но прихожане его успокоили: здесь есть один паренёк, который вам перескажет любую проповедь  в мельчайших подробностях и с выражением. Помещик выслушал 8-летнего Фихте и взял его под своё покровительство.

Родители несказанно обрадовались такому повороту событий и стали готовить сына к карьере пастора. Для Фихте начались годы учёбы. Сначала это была обыкновенная школа. А с 12-летнего возраста в течение 6-лет он обучался в элитной школе «Пфорта» (которую впоследствии также окончит Ф. Ницше). По окончании Пфорты, в 1780 году, Фихте посещает лекции на факультете богословия в Йенском, затем Лейпцигском университете.

В 1784 году умирает его покровитель. Фихте вынужден прекратить учёбу и зарабатывать себе на жизнь частными уроками.

Между тем, истины религии постепенно утрачивают для Фихте свою очевидность. Истины же философии, напротив, всё более овладевают им. Вскоре он становится приверженцем учения Б. Спинозы.

В 1790 году один из его учеников попросил его рассказать что-нибудь об Иммануиле Канте. К стыду своему, Фихте тогда имел о Канте весьма смутное представление. Походив по книжным магазинам и посидев в библиотеках, Фихте собрал необходимую информацию об этом современном ему философе. Но чем больше он углублялся в изучение его работ, тем более возрастало его изумление. Оказывается, Природа, которой он поклонялся, находясь под влиянием Спинозы, – на самом деле, не такая уж очевидность. Оказывается, Она во многом зависит от Воспринимающего. И не только зависит: Она возникает и существует не «Сама по Себе», а благодаря деятельности Человека. Ея причина – не «Она Сама». Ея истинной Причиной, Ея Natura Naturans является Субъект.

Строго говоря, фихтевское прочтение Канта уже отличалось от того, что Кант имел в виду. Фихте с самого начала имел склонность переоценивать возможности Субъекта, к Коему Кант относился гораздо более скептически, чем к Природе, Им воспринимаемой. Но пока что различие между 2-мя философами не проявилось в достаточной мере.

В 1791 году Фихте едет в Кёнигсберг, чтобы встретиться с Кантом лично. Эта встреча, в самом деле, состоялась. Однако Кант так и не понял, что собственно от него хотел его молодой почитатель. В общем, Фихте был разочарован встречей. Но это не изменило его философских убеждений и его отношения к Канту. Чтобы доказать свою приверженность кантовскому «критическому методу», Фихте пишет очерк «Опыт критики всякого откровения», в котором он, в духе Канта, развивает мысль о необходимости «ограничить знание, чтобы освободить место вере».

Работа Фихте была издана анонимно и поначалу была воспринята научной общественностью как работа самого Канта. Недоразумение вскоре разрешилось. Кант похвалил Фихте, и о последнем заговорили как о достойном продолжателе «критической» философии. Его приглашают преподавать в Йенском университете.

Но Фихте был бунтарь по натуре, и в действительности ограничивать свой разум он вовсе не собирался. В 1792 году выходят его работы «Востребования от государей Европы свободы мысли, которую они до сих пор угнетали» и «К исправлению суждений публики о Французской революции…»  В них он оправдывает революцию, отстаивает свободу мысли и слова как неотъемлемое право Человека и как условие развития человеческой личности. Эти работы вышли анонимно. Впрочем, Фихте не скрывал своего авторства, и, пока что, ему за это ничего не было.

Фихте преподавал в Йенском университете в 1794-99 годах. Именно в эти годы он разрабатывает своё собственное философско-религиозное учение. Ему уже тесно не только в рамках тотальной необходимости учения Спинозы, но и в рамках кантовской «критической» философии. Робкую попытку Канта напомнить о существовании Субъекта Фихте посчитал явно недостаточной. Он задаётся целью восстановить права Субъекта в полном объёме и возвысить Его до уровня спинозовской Субстанции. Прежде всего, по мнению Фихте, надо покончить с остатками «догматизма» в кантовской философии. «Догматизмом» он называл признание существования чего-то, что может быть недоступно для Субъекта, а именно признание возможности существования «вещей-в-себе». Что это за Субъект, если Ему противостоят какие-то непонятные «вещи-в-себе»? Пока они существуют, Субъект не может быть полноценным. Если «критическая философия» хочет быть последовательной до конца, то надо отказаться от этих пережитков «догматизма». Иными словами, ничто в Природе не может существовать «само по себе», но лишь посредством Субъекта.

Субъект – деятельное Начало.  Его первичная, бессознательная деятельность есть Само-опредмечивание, Само-овеществление, отображение Себя вовне. Соответственно, на долю Его вторичной, сознательной деятельности выпадает осознание Себя как «Я», а также осознание Природы как «не-Я». Природа противостоит Субъекту как некое препятствие, которое надо преодолеть, как вызов, который надо принять. Начинается «познание» Природы, Которая, несмотря на Ея кажущуюся самостоятельность, поистине есть Его сокровенное Произведение. Поэтому, по сути, познание – это узнавание Субъектом Себя в Природе.

Но, если «вещей-в-себе» не существует, то отпадает необходимость в «практическом разуме», в сфере «должного». Тогда «неразрешимые» метафизические вопросы – о свободе воле, бессмертии души и существовании Бога – решаются сами собой:  Субъект свободен, бессмертен, и Он есть Бог.

И. Кант не принял такое развитие своей философии. Он остаётся на чисто человеческой точке зрения, т. е. последовательным скептиком. Всё, что связано с «абсолютным», он относит не к сфере сущего, а к сфере должного. Но, как бы он ни превозносил Долг и всё, что этим связано, «должное» всё равно останется «должным» и никогда не достигнет уровня «сущего». Конечно, Бог должен существовать, – иначе рассыплется мироздание, – но Кант никогда не утверждал, что Он существует. И всё же Истинно Сущее «существует», и, более того, Оно жаждет знать, ‘что Оно есть. Философия призвана дать однозначный ответ на этот вопрос, ибо она есть попытка Бога осознать Себя, она есть наука об Истинно Сущем. Обхождение Канта с Последним как с Чем-то, Что «должно» существовать, конечно, делает ему честь. Однако этого явно недостаточно. После робкой попытки Канта, философский Субъект у Фихте восстаёт в полный рост.

В 1799 году, после публикации Фихте очередной статьи, выдержанной в духе «свободомыслия», он был обвинён в атеизме и был вынужден прекратить преподавание в университете. Конечно, открытая поддержка Французской революции, прилюдное толкование Бога как «абсолютного Субъекта» или даже как «нравственного миропорядка, создаваемого усилиями свободной человеческой воли», мало кому могло понравиться в мирном Саксонском курфюршестве. Впрочем, очередное «осуждение Сократа» обошлось без жертв. К счастью, Германия тогда была довольно многоликим образованием. Фихте перебирается в Берлин – столицу соседнего королевства – Пруссии, где его принимают с распростёртыми объятиями. При этом он был даже обласкан королём Прусским – Фридрихом-Вильгельмом 3-м (который, между прочим, был дедом нашего царя-освободителя Александра 2-го).

Фихте с головой окунулся в гущу культурной и общественной жизни столицы Прусского королевства. Он читает публичные лекции, знакомится с теоретиками немецкого романтизма, в том числе, своим коллегой – Ф. Шеллингом. Романтики, под воздействием Фихте, стали подчёркивать исключительную роль Субъекта в художественном творчестве. Фихте же, в свою очередь, всё более укрепляется в мысли, что именно искусство является высшим проявлением человеческого духа. Там же Фихте вступает в масонскую ложу.

Развив учение Канта, Фихте пытается двинуть дальше своё учение. Теперь его всё более занимают вопросы нравственности. Но откуда берётся нравственность, если Субъект имеет дело лишь с Природой? Иными словами: Почему свободный Субъект должен быть «хорошим»? Фихте полагает, что Субъекту противостоит не только Природа. В какой-то момент Субъект обнаруживает, что Он – не один. Это был интересный поворот в философии Фихте. Однако Фихте не стал развивать диалектику «Одного» и «Другого». Вместо этого он постулирует существование множества субъектов, на которые распадается его Абсолютный Субъект. В отношении Последнего Фихте, тем самым, оказывается и Спинозой, и Лейбницем в одном лице.

По мысли Фихте, своеволие Субъекта добровольно ограничивается ради Его совместного существования с другими самоопределяющимися субъектами, с другими «Я», к которым нельзя относиться как к обычным предметам Природы, но только как к Себе Самому. Таким образом, фихтевский Абсолютный Субъект всё более обретает черты Человеческого Рода, или Человеческого Общества. Конечно же, каждая человеческая личность неповторима, но все люди, по сути, составляют единый Субъект, поэтому все они – братья. Миссия Человека – совершенствование Себя и Природы, совместное преобразование Хаоса в Космос, осуществление грандиозного скачка из царства необходимости в царство свободы, из «сущего» в «должное». По сути, Человеческий Род у Фихте наделяется полномочиями библейского Бога.

Для осуществления вышеуказанной миссии необходимо слияние всех человеческих воль в мировом сообществе. Конечно же, сразу этого достичь невозможно. Для начала необходимо создать соответствующее «разумное государство». Во главе такого государства должны стоять философы – приверженцы учения Фихте, нацеливающей Человека на преобразование Мира. Они должны установить контроль над производством и распределением материальных благ, а также ограничить контакты с другими странами, чтобы полностью сосредоточиться на воспитании граждан в духе «истинной философии». Идеалы Французской революции, по мнению Фихте, были преданы Наполеоном, так что французы оказались неспособными возглавить продвижение человечества к великой цели. Поэтому теперь наиболее образованная – германская нация – должна стать плацдармом грядущего освобождения человечества. Для этого она должна достигнуть политического единства и стать единой коллективной личностью. И недалеко то время, когда появится Человек, Который возглавит это объединение.

Таким образом, Фихте сводит Абсолютный Субъект ко вполне природному образованию – Человеческому Роду, или Человеческому Обществу. В конечном счёте, Абсолютный Субъект у Фихте выступает как Немецкий Народ, преобразующий Себя и Природу и руководствующийся в Своей деятельности разумной (т. е. нравственной) волей. Истинный же Субъект при этом опять упускается из виду. Ведь, в конечном счёте, Собственно Субъект – это нечто сокровенное, пребывающее в самих нас, и никоем образом не вне нас, даже если речь идёт о «других Я» (за исключением «Другого»). В общем случае, любая множественность указывает на то, что мы имеем дело с Объектом (Природой), а не с Субъектом. Субъект поистине есть Человек как ступень в развитии Бога. Поэтому всякое домысливание Его до «Бога-Творца» или же более приземлённое толкование Его как «Человеческого Рода» хотя и исторически оправдано, но всё же не вполне корректно.

Фихте как будто не замечает подмены. Правда, он ещё не дошёл до того, чтобы выводить Человека из Природы: он не был склонен вдаваться в подробности происхождения Мира и Человека, считая эти вопросы некорректными – он отмечал лишь, что «разум не мог возникнуть из неразумия». В то же время, он допускал изначальное существование некоей «цивилизованной расы» в окружении «трусливых и грубых народов».

В 1805 году Фихте преподаёт в университете г. Эрланген. В 1806 году, после битвы при Йене, в которой прусские и саксонские войска были наголову разбиты Наполеоном, философ переезжает в Кёнигсберг. Однако в следующем году он был вынужден вернуться в оккупированный Берлин, поскольку там оставалась его семья. Фихте смело выступал против оккупационного режима. В своих пламенных речах он прославлял культурную миссию немецкого народа и призывал всех немцев к преодолению духовного кризиса и нравственному возрождению. После открытия Берлинского университета в 1809 году Фихте возглавил там кафедру философии, а некоторое время даже был его ректором.

Поражение Наполеона в Русской кампании в 1812 году вызвало широкий патриотический подъём в Пруссии. В 1813 году Пруссия вступила коалицию с Россией против Наполеона, а в 1814 году германские земли были полностью очищены от наполеоновских войск.

Постепенно Фихте начинает осознавать, что в своём патриотическом порыве он зашёл слишком далеко. Он признаёт некорректность подмены Абсолютного Субъекта «Природным Человеком» вообще и немецким народом, в частности. На закате своей жизни он уже не называет Абсолютный Субъект «Я» и всё более склоняется к толкованию Его как некоей бесконечной, всеохватывающей, разумной (нравственной) и животворящей Воли. Обесчеловечиваясь и обезличиваясь, Абсолютный Субъект с неизбежностью перемещается в Основание Природы. Он становится Ея Источником, Ея Началом, или, говоря языком Спинозы, Natura Naturans Субстанции.

Между тем, дни Фихте уже были сочтены, и мы уже никогда не узнаем, куда бы его привёл полёт его мысли, проживи он подольше. Жена его (кстати, племянница выдающегося поэта Ф. Г. Клопштока) во время войны с Наполеоном работала в госпитале сестрой милосердия. От нея Фихте заразился тифом, от которого она выздоровела, а его, к сожалению, спасти не удалось. Философ скончался 29 января 1814 года. Их сын – Иммануил Герман Фихте, названный так в честь И. Канта, – также стал философом. Своего собственного философского учения он не создал: он пытался систематизировать уже существовавшие философские учения.

Если античная философия сразу же поставила вопрос о Начале Природы, философия Нового времени начала с  утверждения самостоятельности Природы, как Целого, и лишь затем, через скептицизм, через субъективность, вышла на вопрос о Ея происхождении. Таким образом, философия как бы вернулась к спинозовской Субстанции, но не собственно Субстанции, а к Ея «Свободной Причине», к Ея Natura Naturans. Дальнейшее развитие философии будет заключаться в том, что в качестве Таковой побывает Каждый из Атрибутов Субстанции, а именно, Ея Разум, Душа, и Тело.