Бенедикт Спиноза: обожествление Природы

Этот философ окончательно «растворил» Бога в Природе. Тем самым он обобщил философскую и научную мысль, восходящую к Николаю Кузанскому, подхваченную Н. Коперником и И. Кеплером, продолженную Джордано Бруно и Галилео Галилеем, а также Т. Гоббсом, Ф. Бэконом  и Р. Декартом. Его можно назвать классиком философии Нового времени, пришедшей на смену средневековой философии.

Барух де Спиноза родился 24 ноября 1632 года в Амстердаме – тогда крупнейшем городе Нидерландской Республики, в семье сефардов – выходцев из Португалии. Соответственно, родным языком Баруха был ладино. Его отец – преуспевающий торговец. Мать Баруха умерла от туберкулёза, когда ему было 6 лет. С того же возраста он начинает посещать еврейскую религиозную школу. Там он изучает древнееврейский язык, а также учится толковать Тору, Талмуд и другие священные книги иудеев. Среди обязательных предметов была также и философия. Конечно, это была, опять же, еврейская философия. Тем не менее, она далеко не всегда сводилась к обоснованию догматов иудаизма, но часто побуждала к непредвзятому поиску Истины. Многие изучаемые авторы отличались просвещённостью, широтой взглядов и универсальностью интересов. Некоторые из них были восприемниками идей античных философов, в частности, Платона и Аристотеля. Кроме того, среди преподавателей школы попадались люди, которых коснулся дух свободомыслия, веявший в этом самом передовом государстве Европы того времени.

После смерти его старшего брата в 1649 году 17-летний Барух прерывает учёбу и на некоторое время сосредоточивается на семейном торговом бизнесе. В 1653 году, когда ему было 20 лет, он возобновляет учёбу, но не в еврейской школе, а в частном светском университете. Там он совершенствуется в латыни и меняет своё имя на «Бенедикт». Он также изучает древнегреческий язык, античную и средневековую философию. Изучает он и труды современных ему философов, в том числе, Т. Гоббса, П. Гассенди, Н. Макиавелли, Дж. Бруно и Р. Декарта. Он также изучает естественные науки, а также обучается рисованию. Там же он овладевает ремеслом – шлифовкой оптических стёкол. Он сближается с владельцем университета – Франциском Ван ден Энденом – ярым республиканцем, который впоследствии будет казнён во Франции за подготовку заговора против Людовика 14-го. Одновременно Спиноза преподаёт в университете древнееврейский язык.

В 1654 году умирает его отец. Бенедикт наследует семейный бизнес, но не прекращает учиться и преподавать в университете.

В это время среди студентов образуется кружок, где обсуждаются вопросы философии и религии. Многие участники кружка были представителями протестантской секты коллегиантов. Эти споры и обсуждения поощряли Спинозу к созданию его собственного философско-религиозного учения.

В 1660 году Спиноза за вольнодумство был отлучён от еврейской общины и, по ходатайству последней, даже изгнан из Амстердама как человек, представляющий «угрозу благочестию и морали». Таким образом, история сделала круг: в 399 году до Р. Хр. Сократ был обвинён в «богохульстве и развращении юношества». Человек Позна’ющий, вызревающий в лоне Человека Первобытного, всегда рождается в муках, и отказ от человекоподобия Истинно Сущего, переход от общепринятой религии к обожествлению Природы всегда болезненен.

Хотя один из предшественников Спинозы – Джордано Бруно – был сожжён на костре, сам Спиноза отделался лишь небольшими неприятностями (не считая случая, когда один из его бывших собратьев по вере с криком «Отступник!» бросился на него с ножом). Бенедикт отказывается от семейного бизнеса в пользу своего младшего брата и удаляется в пригород Лейдена, где ему дают приют его друзья-коллегианты. Там он зарабатывает себе на жизнь шлифовкой линз и пишет свои первые произведения, в которых ощущается сильное влияние Декарта.

Спиноза не мог не восхищаться Декартом, который был его старшим современником. Усилиями этого ясного галльского ума философия, после ея многовекового пребывания в  должности «служанки богословия», вернула себе исключительное право на познание Истины. Конечно, прежде всего, это знаменитое декартово «сомнение» как начало философии: надо усомниться во всём. Что же достоверного остаётся после такого сомнения? Само сомнение! Да, «я сомневаюсь», т. е. «я мыслю», и в этом не может быть никакого сомнения! Так происходит возвращение к простому сократовскому «я знаю». Так происходит возвращение философии на позиции самого естественного мировоззрения для собственно Человека – субъективного идеализма, к признанию единственной достоверной реальности – Познающего Субъекта.

Спиноза принимает участие в собраниях, устраиваемых коллегиантами, на которые также приезжают студенты и преподаватели Лейденского университета. Тогда же Спиноза был представлен секретарю Лондонского королевского научного общества Генри Ольденбургу, с которым у него сложилась долгая дружба.  Тогда же Спиноза начинает писать свой основополагающий труд – «Этику», где он освобождается от влияния Декарта и формулирует своё собственное учение. Пишет он по-латыни, как это было тогда принято в научных кругах, а также, чтобы избежать излишнего внимания цензоров к своим работам.

На первых порах Человек бывает настолько поражён открывшейся перед Ним Природой, что Он забывает Самого Себя. Он упускает из виду первичную, бессознательную деятельность Человека по само-опредмечиванию, само-овеществлению, по отображению Себя вовне, и оставляет за Ним лишь «познание» Своего Произведения. Вот и Спиноза впадает в эту историческую ошибку «очарования» и отчуждает свою субъективность в пользу Природы. В результате Последняя полагается существующей «Сама по Себе», а истинный, человеческий Субъект запечатлевается в Ней как Natura Naturans (Природа Порождающая). Вот почему Истинно Сущим Спиноза полагает всё же не «Я», а предмет Его познания, «не-Я», т. е. Природу. Именно Её он считает Богом, Которого он именует «Субстанцией». Здесь история вновь повторяется: на смену общепринятым религиозным верованиям приходит религия Природы, коей философия собственно и является.

Итак, свою «Субстанцию» Спиноза определяет как «причину самой себя». Она бесконечна и неделима. Ей присущи некоторые основополагающие свойства, из которых нам известны, по крайней мере, два – «протяжённость» и «мышление», и каждый предмет Ея представляет собой неразрывное единство этих свойств. Признавая наличие у Природы Тела и Разума, Спиноза, однако, не выделяет Душу как отдельное Ея свойство  (этот недостаток в надлежащее время восполнит Шеллинг). Тем не менее, он признаёт одушевлённость всех предметов Природы «в различной степени».

Главный труд Спинозы называется «Этика», а не «Метафизика». Это значит, что целью его исследования всё же является не ответ на вопрос «Как устроено Мироздание?», но, скорее: «Как жить?» Как же следует жить Человеку, постигшему Истинно Сущее как «Субстанцию», ощутившего себя в Ней и Её в себе? Согласно Спинозе, все наши чувства и страсти вовсе не есть проявление нашей «свободы», но, на самом деле, обусловлены «природной необходимостью». Поистине свободна лишь сама Субстанция. Поэтому не следует давать волю своим чувствам и потакать своим страстям: надо стремиться быть, как Она и относиться ко всему происходящему «с точки зрения вечности». Стало быть, высшей добродетелью для Человека является «познавательная любовь к Богу» /amor dei intellectualis/.

Итак, Человек остаётся наедине с Природой, и удел Его – познание, т. е. раскрытие в бесконечной «Субстанции» всё новых свойств, всё новых граней. В учении Спинозы исполнился завет, данный зачинателем Философии нового времени – Николаем Кузанским: «Здоровый и свободный ум, стремящийся ненасытно, в силу врожденного ему искания, постигнуть Истину, обязательно познает ее, крепко охватывая любовными объятиями». Теперь мы знаем, что Истина – это «Субстанция», это обожествлённая Природа, это обожествлённый Предмет человеческого познания.

В 1663 году Спиноза переезжает в пригород Гааги, а в 1670 поселяется в самом городе. За это время ему удаётся опубликовать несколько своих произведений, в том числе «Богословско-политический трактат». В нём Спиноза отвергает «богодухновенность» Ветхого Завета и «избранность» еврейского народа, а также не допускает вмешательства Бога в естественный ход событий. Он критикует ветхозаветные представления об Истине и подчёркивает исключительное право философии на Её познание. В этой связи он отстаивает свободу философствования и свободу мысли вообще как условие духовного развития личности и как признак благополучия государства. При этом Спиноза выступает против любого вмешательства церкви в дела государства. В то же время, Спиноза видит высшее выражение государства в лице Правителя. Граждане, по мнению Спинозы, должны повиноваться законам, даже если они не считают их хорошими, ибо только Правитель имеет право изменять законы, иначе государство будет разрушено. По сути, Спиноза выступает за «просвещённую» монархию, при условии  наличиия в ней надёжных механизмов, препятствующих её перерождению в тиранию.

В 1672 году от рук разъярённой толпы гибнет покровитель Спинозы – глава Голландской республики Ян де Витт. Философ тяжело переживал смерть человека, с которого он писал образ идеального правителя. Кроме того, Спиноза перестал получать назначенное ему денежное пособие, против него усиливаются нападки в официальной печати, а его «Богословско-политический трактат» попадает в число запрещённых книг.

В остальном размеренный порядок жизни Спинозы практически не изменился. Он продолжает работать над своей «Этикой», пишет ряд менее объёмных произведений. Друзья и единомышленники оказывают ему материальную поддержку. Кроме того, он продолжает вытачивать линзы для очков, микроскопов и телескопов, которые пользуются спросом и отличаются высоким качеством. Последнее, в частности, было оценено по достоинству выдающимся механиком и астрономом Х. Гюйгенсом.

В 1673 году Спиноза получает приглашение преподавать философию в Германии, в Гейдельбергском университете. Однако он ответил на это приглашение вежливым отказом, опасаясь потерять вышеупомянутую «свободу философствования».

В 1676 году Спиноза знакомится с другим выдающимся философом – Г. В. Лейбницем. Дружбы между ними не получилось, но Лейбниц воспринял у Спинозы идею Субстанции. При этом он решил подчеркнуть момент различия в этом Первоначале и выступил с идеей множественности Субстанций. Впрочем, он не внёс в учение Спинозы ничего принципиально нового: он ещё не знал что количество – это «безразличная к бытию определённость».

Спиноза скончался 21 февраля 1677 года в возрасте 44 лет от наследственного туберкулёза, усугублённого частым вдыханием стекольной пыли при шлифовке линз, а также скудным питанием (деньги он в основном тратил на книги). Похоронен он был на церковном кладбище в центре Гааги.

Учение Спинозы имело огромное воздействие на последующую философскую мысль, равно как и на всю европейскую культуру. Юный Гёте находил утешение в рассуждениях Спинозы. Альберт Эйнштейн открыто провозгласил свою веру в «Бога Спинозы». В самом деле, единственным Богом для Учёного является Природа.

Но философия Спинозы имела и более широкомасштабные последствия. Свободомыслие, проповедуемое Спинозой, строго говоря, относилось лишь к общепринятым религиозным верованиям, но не к «Субстанции». «Безликая» Природа оказалась Богом не менее грозным, чем человекоподобный Бог христианства.

Вера, провозглашаемая Спинозой, полагает Природу как некую Слитность, Которая определяется лишь как «Причина Самой Себя» и в Которой, соответственно, различаются «Природа Порождающая» и «Природа Порождаемая». Что же касается Разума и Тела Природы, то Они у Спинозы только намечены, в то время как Душа, как Таковая, ещё не выделена в отдельный «Атрибут».

Бог, осознавший Себя как «Природу», всё равно будет стремиться к вочеловечению, и обожествление Природы ведёт к обожествлению светской власти: Ея царствие именно «от мира сего». На том историческом этапе эти процессы вылились в превращение государства, по выражению Гоббса, в «единое лицо». Всё это имело своим результатом парад абсолютных монархий, который положил конец притязаниям Римских пап на светскую власть в Европе. Дальнейшее развитие было связано с дальнейшей конкретизацией триединой божественной Природы, а также более чётким обособлением и более детальной разработкой Ея Частей.

Христианство к тому времени уже почти полностью выродилось в примитивное язычество, направляемое хитрыми и алчными жрецами. Попытка протестантизма возродить христианство как религию Истинного Бога имела лишь кратковременный успех. Эпоха Возрождения возвестила о том, что история человечества пошла по 2-му кругу, и учение Спинозы о «Субстанции» предоставило тому необходимое философское подтверждение. Оно поставило жирную точку в истории «христианской цивилизации» и одновременно стала точкой отсчёта нового круга европейской (мировой) истории.

Человек поистине есть ступень в развитии Божественной Личности, а Природа – лишь Отображение Человека. Спиноза же отрывает от Человека Его Отображение и полагает Последнее сущим Самим по Себе. Соответственно, причину Природы он усматривает не в Человеке, а в Ней Самой (Natura Naturans), провоцируя тем самым вопрос о Ея Начале. С другой стороны, ведь ничего, кроме Природы, Человеку непосредственным образом не дано. Поэтому спинозизм, т. е. обожествление Природы будет вечно сопровождать Человека, будет Его и вечной Истиной, и вечным соблазном.

Весьма удачно эту двусмысленность Природы выразил поэт Ф. И. Тютчев:

Природа — сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

Advertisements

Louis 14th: Nature’s Incarnate

If “Nature is God”, then the major consequence of such a state of affairs will be the deification of secular power, in general, and that of a secular Ruler, in particular. In the European Modern Era, the transition from the deification of Nature to Its incarnation manifested itself in the emergence of the so called “absolute monarchies”. The French king Louis 14th appeared as a “classical” representative of the said form of government with all its merits and demerits.

He would be compared to the sun. He himself felt one with the country entrusted to him and would do all in his power to make France richer, prettier, and larger. And what is most important, Europe’s parade of “absolute monarchies” put an end to any claims to power by the Popes of Rome.

Louis 14th de Bourbon was born on September 5th, 1638, near Paris, in the country residence of French kings. His father, Louis 13th, the “Just”, had been a son of Henry 4th, the leader of the Huguenots, who, in order to get hold of the French crown, converted to Catholicism, uttering the famous phrase: “Paris is well worth a mass”. Louis 13th was an ardent music lover: he perfectly played the harpsichord and would sing the bass line in secular and sacred choral music, which he would often compose himself. He had been taught ballet in early childhood and later would take part in ballet performances, which he would stage himself. Louis 14th’s mother, Anne “of Austria”, was a daughter of the king Philip 3d of Spain and Margaret of Austria. Louis 13th‘s relationship with his wife was rather the “discharge of a duty”, and he preferred to spend his time with his friends. Louis 13th‘s mother was Marie de’ Medici. So, the blood of virtually all basic West-European ethnoses was running through Louis 14th‘s veins.

Formally, Lous childLouis 14th began to reign in 1643, when he was under 5, immediately after his father was murdered by a Catholic fanatic. Then his mother became regent on behalf of him. However, the country was actually run by Cardinal G. Mazarin, who was the chief minister, and who had taken over the position from Cardinal Richelieu. Mazarin was the young monarch’s godfather, and he was charged with his upbringing and education. The cardinal managed it quite well, and, to some extent, became a replacement for the boy’s deceased father. Among the subjects taught to Louis were languages (French, Spanish, Italian, and Latin), mathematics, drawing, history, eloquence, and music (playing the lute, guitar, and harpsichords). Nevertheless, his capacity for knowledge was much higher than the scope supposed to be imparted to him; subsequently, Louis 14th would complain of the insufficiency of knowledge acquired during the years of his childhood, and he engaged in self-education throughout his life.

Much attention was paid to the monarch’s physical development, including gymnastics, fencing, riding, and hunting skills. When he turned 12, Louis would take part in ballet performances, where he would appear in various roles, and where he eventually found himself playing the part of the rising sun. Since childhood, he was instilled the feeling of royal dignity. At the same time, he was allowed to play with the commoners, implying that the monarch should be accessible for his subjects. The young king’s everyday life was more than modest: he was supposed to be given two sets of clothes a year, so wearing patches was not regarded as something to be ashamed of. He would sometimes be birched for disobedience. Besides, he had to turn up in the Parliament of Paris from time to time and utter prescribed words.

As a child, Louis was noted for reasonableness, and he rarely laughed. Still, he was loving and gentle by nature. He hardly remembered his father, but cherished most tender feelings toward him to the end of his life. He would call his mother “madam” only in public, while in private he would address her as “maman”. He would easily become attached to people, be it his valet, confessor, or even ordinary servants. Despite his complex relationship with Mazarin, who rather often had to resort to strictness toward his charge “for educational purposes”, Louis regarded him as his best friend, in the end. It was human sympathy, not social conditionalities, that was most important for him. Still, he was a king, so he learned to rank his duty higher than his sympathies and attachments.

In 1648, wLouis adolescenthen the monarch just turned 10, disturbances broke out in the country, which was a natural consequence of the central power’s weakening. The disturbances came to be known in modern European history as the “Fronde”, and it can also be regarded as the last outbreak of freedom in anticipation of the triumph of absolutism. The Fronde participants represented a rather mixed company: the 3d estate demanded lower taxes, while the nobility demanded the return of privileges they had earlier been stripped of, all this occurring amid peasant revolts. Besides, the danger of outside intervention arose (from Spain, in the first place). Still, the mutineers did not put forward any principal demands over how the country should be governed, but they were largely aroused by the fact that the state power was usurped by “some Italian”. The Fronde proved to be a real “school of hard knocks” for the adolescent Louis. He came to know both the treachery of friends and the hypocrisy of foes. He became aware of the royal power’s fragility as well as of that of human life. He learned not to say too much, to hide his true feelings, and to sham, if necessary.

The Fronde died down in 1652, thanks, in many respects, to adequate measures taken by the same Mazarin. Louis reached youthful age by then, so the chief minister started actively familiarizing him with state affairs. Together with Mazarin, Louis would listen to the reports made by highest-ranking officials; he would be present at the Council of State’s meetings, and eventually, would chair them. It may have been precisely at that time, when Louis, addressing one of the parliament of Paris’ meetings, in a burst of youth maximalism and trying to pass the desirable for reality, uttered his famous phrase: “The state is me” (according to other sources, this happened later on, when the above declaration was already a statement of fact). In 1660, Louis married the King of Spain’s daughter, Maria Theresa, which, again, was part of Mazarin’s plan on securing peace with Spain.

In waiting to be the actual king, Louis also managed to engage in military operations. In 1655, when he just turned 17, he took part in the Anglo-Franco-Spanish war in Flanders. There, he often risked his life and proved to be a brave soldier. Subsequently, when already at the peak of his power, Louis would not shy away from harsh conditions associated with military life: he would take part in various campaigns in person, sharing with his subjects the hardships of military service and enrapturing them by his intrepidity and coolness.

Mazarin died in 1661. Louis immediately convened the Council of State’s emergency meeting. There, he announced that from then on he would not appoint the first minister and would rule alone. The statement, although caused some murmur, but was generally welcomed. At least, the power problem was solved rightfully and unequivocally, so there remained no formal reasons for “frondism”. The new king was handsome and had the governing skills. In his manners he displayed the true royal dignity and, at the same time, he was duly accessible for his subjects.

To preveLouis-xivnt any doubt as to who’s boss, some “exemplary flagellation” was needed. Here, the king’s choice fell on the powerful and thievish head of the Parliament of Paris and finance minister N. Fouquet, who also had a claim on taking the position of chief minister. He was arrested, tried lingeringly and comprehensively, and sentenced to “eternal exile.” This is where Louis stepped in and successfully insisted on replacing the exile with imprisonment.

Louis gave managerial positions to the trusted people, earlier recommended to him by Mazarin and whose performance he had been following for a number of years. Here again, things could not be properly done without “chief minister”, although such a position was abolished. The new finance minister J.-B. Colbert became the actual chief minister under Louis. That was an exclusively good choice, and Louis would owe Colbert major accomplishments of his reign.

The choice of the sun as the guiding landmark brought Louis closer to Egyptian pharaohs. But not only that. Like pharaohs, who had built themselves pyramids, Louis immediately started building a monument to himself in conformity with the trends of his time – it was his new residence in Versailles, near Paris. The monarchial compound had the appearance of a majestic palace and park ensemble, and its construction was never completed during Louis’ lifetime.

Every minute of the king’s day was scheduled, holidays being out of the question. Louis thought he had a propensity for laziness, and he did his best to prove himself it was not so. “To reign is to labour, — he wrote, — otherwise this turns out to be ingratitude to God and tyranny to people”. By the way, the sun, which Louis chose as his emblem, was to him, first of all, a relentless toiler, who managed to endow with light and warmth the entire globe during the day.

What does it mean to labour for a king? It means to protect the freedom and property of those living in the kingdom, to observe justice and pass judgment. The point is, however, that “freedom” and “property,” strictly speaking, apply only to the king. So, the king’s labour can only be evaluated by the king himself, whereas his subjects are only supposed to unanimously accept whatever the product of his labour is. Louis’ youthful joke that “he was the state” turned out to be the real truth: nobody now speaks of the “good of the state,” but everyone speaks of the “good of the King”. The Latter’s thoughts and actions are believed to be guided by “God Himself” (viz., conformed to common sense and natural necessity). All in all, the King is God’s deputy on earth and the only Mediator between Him and the people.

Accordingly, the country’s legislative government bodies were no longer needed. City parliaments were losing their political weight. The Estates General had not been called since 1614. The royal court actually became the only supreme legislative body in the country, and those occupying positions in the court were politically most powerful. The royal court, in fact, became the country’s supreme governing body, so those occupying court positions were most powerful political figures, irrespective of their social background. The most important political and economic issues would be decided at the “royal council,” the members of which were selected by the King himself. At the local level, exercising authority were the King’s plenipotentiaries, or “intendants” (ministers) of provinces. Day-to-day problems would be solved by various “councils” and “commissions”, which were set up at various levels and permeated the country from top to bottom. The ideal form of governments, which Louis was striving to reach, had earlier been expressed by the French lawyer and poet G. Coquille: “The King is the head, while the 3 estates are the members, and together they constitute a political and mystical Body, the interconnection and unity of Which is inseparable and permanent”. That was not only a “word picture”: the French citizens were forbidden to leave the country under penalty of death, all the more, to seek employment abroad. The pertinent legislation read: “The ties of birth binding the natural citizens to their sovereign and fatherland are most close and most indissoluble of all those existing in civil society”.

Under Louis 14, a full-fledged cult of the King’s personality was formed in France, which implied worshipping Him, praising Him, as well as offering sacrifices to Him. The King’s every step, from morning awakening to going to bed, was regarded as religiously significant and would be formalized as a certain ceremony. The cult was maintained by the multitude of courtiers, whom the King would select on his own discretion. To live at the court was a supreme honour, and the courtiers were politically more powerful than many eminent nobles or government ministers. Still, according to the Western European tradition, the King was well accessible to all His subjects. Those coming to have an audience with Him would normally not be even searched, and everyone would be listened to patiently and in a courteous manner. Besides, the King could well be encountered in Versailles’ palace park, which was open for a neatly-dressed and well-behaved public. Nevertheless, those having shown disrespect to the King could be sent to a madhouse or sentenced to have their tongue cut off. Similar measures, as well as imprisonment on the only grounds of the King’s written order (lettre de cachet) would hardly surprise anyone and, as a rule, would not even cause complaints on the part of those punished.

But the deputy of what God was the King? Anyway, not of the One Whose the Pope of Rome was. Achieving complete independence from the Roman Catholic Church and the unconditional assertion of secular power was the innermost goal of Louis 14th’s reign. Here, he would avoid sudden movements: he did not urge anyone to “crush the infamy”, neither was he going to create the national church. On the contrary, he would diligently observe the rites and ceremonies of the Roman Catholic Church, demand that the others should do so, and equate sacrilege with an insult to a Sovereign. And yet, Church was to him nothing more than a component of the monarchical system of government, designed to strengthen the latter; so, he would never miss a chance to place the Church at the service of the State. In particular, since Louis was God the Nature’s Incarnate, he could not figure out what monks were for, and he tried every possible way to close down all the monasteries. However, he only managed to complicate the procedure for tonsure and close down a number of monasteries on the grounds of “indebtedness.” Citing the “diving nature of royal power”, he consistently pressed for the right to appoint and dismiss the abbots and bishops, but his endeavour would continuously dash against the “divine power” of the Roman Pontiff. Nevertheless, Louis succeeded in the toughening of qualification requirements for those seeking positions in the church hierarchy. In particular, he committed the bishops to report him on their parishioners’ sentiments and aspirations, for the Sovereign must be well-informed about everything that is going on in his country (here, he anticipated the part that Stalinist Russia’s NKVD would assign to the church).

Throughout his life, Louis fought for the unity of France’s Catholic Church, which was torn by internal conflicts (Jesuitism, Gallicanism, and Jansenism), regarding this unity as an essential condition of his own power’s durability. His attitude towards Protestantism was distinctly negative, and he rightfully perceived the revival of the original Christian values as a threat to secular power. He did not persecute the Huguenots physically, but would limit their rights in any possible way and encourage their return to Catholicism. Besides, the wars, which France waged against the Catholic Spain in alliance with Protestant countries prevented Louis from turning to outright violence against Huguenots. Nevertheless, the oppression of the Huguenots was on the rise during his rule, which culminated in 1685, when the Edict of Nantes, protecting the Huguenot rights, was abolished. As for the French Catholic (Gallican) Church, Louis managed to ensure effective control over it within his country’s borders, while retaining the nominal supremacy of the Pope.

But the more territory is embraced by the sunlight, the better for all. In 1667, after carrying out reforms of the French army, the respective diplomatic moves, and also customs measures, Louis began external expansion. To start with, he tried to seize Belgium, which was then part of the Netherlands remaining under Spanish rule. However, he did not quite manage it: the Netherlands, which had already gone through a bourgeois revolution by then, concluded an alliance with Britain and Sweden, so the French offensive was halted. In 1672, Louis, having enticed Britain and Sweden away, attacked Amsterdam. However, courageous and skillful defenders of the city opened the dams, brought their fleet into action and repelled the attack. Still, France managed to snatch up another little piece of Belgium. Then Louis turned his eyes eastward, and in 1684 he took hold of the border areas of the Holy Roman Empire of the German Nation, including the Free City of Strasbourg. But how the Sun King longed to illuminate and warm up the whole of Europe by His rays!

In 1682, Louis, together with his court, moved to Versailles. Absolute monarchy appeared before the amazed world in all its splendour. France became an “exhibition” of European cultural achievements. Academies would be set up for each type of sciences and arts. Scientists and artists, generously promoted by the King, would make their discoveries and create their masterpieces to the glory of their Patron. That was the time, when the best works were created by the playwrights Molière, Racine, and Cornell, the poets Boileau-Desprèaux and La Fontaine, and also the court composer Lully.

But, obeying the same “natural necessity”, the Sun, having reached Its zenith, begins declining, the lower the faster. Like any person, who has been in power for too long, Louis starts losing touch with reality. Surrounded by a crowd of flatterers, he was getting increasingly prone to wishful thinking. In the meantime, the maintenance of the court, patronage of sciences and arts, but most of all, the nearly uninterrupted waging of annexationist wars required considerable amounts of money, which became an exorbitant burden for the 3d estate. So, the outward glitter of the reign of Louis 14th had on its reverse side the virtual robbery of the immediate producers of material values.

Louis passed away on September 1st, 1715, at the age of 77, 72 of which he spent sitting on the throne. Until the end of his days, he felt himself to be God’s deputy on earth, whom, in a certain sense, he really was. However, the role of the “absolute monarch”, which fell to his lot, failed to completely replace a purely human constituent of his personality: he increasingly realized the “excesses” of his rule, and he would be tormented by the sense of guilt for the lawlessness and poverty, into which he had driven the majority of his subjects. At the same time, Louis did not recognize any other form of government, except monarchy. In his declining years, he was rather leaning to some more “socially-oriented” monarchy with the elements of local “self-governance“. Feeling his death was approaching, he gathered his courtiers and begged their pardon for having given them “bad examples”. Turning to his successor, his 5-year-old great-grandson, he called on him to alleviate the life of his subjects. However, all these bitter regrets and good wishes could only postpone, but not vacate the historical verdict, that had already been passed on monarchic power. France’s bourgeois revolution was just 72 years away. From the viewpoint of Truth, this meant that the religion of Nature was going to be replaced by the religion of Mind.

В. Ф. Й. Шеллинг: на распутье

В работах этого философа определились практически все основные направления дальнейшего развития философии Нового времени.

Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (позднее, фон Шеллинг) родился 27 января 1775 года в небольшом городке недалеко от Штутгарта в герцогстве Вюртемберг в составе Священной римской империи германской нации. Его отец был протестантским богословом-востоковедом, и сначала будущий философ посещал монастырскую школу, где преподавал его отец. За выдающиеся успехи ему было предоставлено право в 15-летнем возрасте поступить в  богословскую семинарию в г. Тюбинген, которая фактически была одним из факультетов Тюбингенского университета.

В Тюбингене самыми близкими друзьями Шеллинга стали его будущий коллега – Г. В. Ф. Гегель, а также поэт И. Х. Ф. Гёльдерлин. В университете, как водится, у студентов образовался кружок, где обсуждались злободневные вопросы политики, философии и религии. Основным предметом обсуждения тогда стала Французская революция, начавшаяся в 1789 году. Она казалась юношам осуществлением идеалов «разума и просвещения», прежде всего, идей Ж.-Ж. Руссо. Почти все студенты сплотились в едином порыве против власти феодалов, против монархии, за республику, за свободу, равенство и братство. Венцом этого всеобщего одушевления стало высаживание «дерева свободы» на главной площади Тюбингена, а Шеллинг перевёл «Марсельезу» на немецкий язык.

Вести о проделках тюбингенских студентов дошли до самого главного феодала – герцога Вюртембергского. Он лично приехал в город, чтобы разобраться на месте. Студентов вызывали к нему по одному. Когда вызвали Шеллинга, герцог спросил его напрямую «Так это ты перевёл эту бандитскую песню?» Шеллинг ответил вовсе не дерзко, но вполне примирительно: «Видите ли, Ваше Высочество, все мы когда-нибудь ошибаемся…» Герцог также не стал драматизировать ситуацию. Конечно, он был феодалом. Но он не был людоедом. К тому же он вспомнил, что в юности он тоже был немного революционером. В общем, никого из студентов не обвинили в «подрыве устоев», не посадили и не сослали. Мальчишек пожурили, и они продолжили учёбу в университете.

Шеллинг специализируется на толковании священных христианских текстов. Но веры в нём нет, равно как и нет в нём желания скрывать своё неверие. Соответственно, в его толковании библейских сюжетов, а также произведений отцов церкви, преобладает «исторический подход» (который, впоследствии, найдёт своё выражение в скандальной книге Д. Штрауса «Жизнь Иисуса»). Постепенно Шеллинг вовсе утрачивает интерес к религии и всё более сосредоточивается на философии. Прежде всего, это была античная философия. Вскоре он знакомится с современными ему философскими учениями, в частности, «критической философией» Канта, а также развитием оной в трудах Фихте.

В 1795 году Шеллинг заканчивает учёбу в Тюбингенском университете и некоторое время работает домашним учителем в аристократической семье. В это время он посещает Лейпциг, где слушает лекции по естественным наукам и знакомится с последними их достижениями. Он также посещает Дрезден, где он был восхищён художественными собраниями Саксонских курфюрстов.

Конечно же, он продолжает усиленно заниматься философией – здесь он пока что целиком находится под влиянием учения Фихте об Абсолютном Субъекте. Впрочем, Шеллинг пока не спешит с дальнейшим определением Абсолютного Субъекта. Пока что он говорит о равноправии 2-х способов философского рассмотрения вещей – «догматического» и «критического». В 1-м случае первичным признаётся Объект, из Которого выводится Субъект. Во 2-м случае первичным признаётся Субъект, из Которого выводится Объект. Более того, Шеллингу показалось, что,  Фихте, восстанавливая Субъекта в правах, слишком мало внимания уделял Объекту, «не-Я», Природе. Поэтому он решил, в свете новейших научных открытий, попробовать рассмотреть Природу «Саму по Себе», как бы «отдельно» от Субъекта.

Следует иметь в виду, что у Фихте Субъект всё ещё был полноценным противовесом Природе, в единстве всех Его сущностных свойств – Разума, Души, и Тела. Иными словами, Субъект у него был всё ещё, по сути, Человеком, хотя, в конечном счёте, Он, по содержанию, уже ничем не отличался от спинозовской Субстанции. Шеллинг же, предпринимая исследование Объекта, на самом деле, исследует не Объект в противовес Субъекту, а Материю («телесность») в противовес Духу («мышлению»). Таким образом, шеллинговские Субъект и Объект, на самом деле, не выходят за пределы Природы: строго говоря, Они являются атрибутами спинозовской Субстанции, или истинного Объекта, в то время как истинный Субъект опять ускользает.

Шеллинга можно считать основоположником и философского идеализма, и философского материализма Нового времени. Фактически он формулирует то, что в диалектическом материализме будет называться «основным вопросом философии». Сам Шеллинг не отдаёт предпочтения ни одному из этих направлений и разрабатывает оба эти направления с равным усердием. Исходя из первичности Материи, он представляет Её как некую саморазвивающуюся Сущность и пытается проследить все ступени Ея развития, включающими возникновение жизни и сознания.

Источником развития Материи Шеллинг считает некие внутренние противоречия, или «противоположныя силы», как, например, притяжение и отталкивание, расширение и сжатие. На более высоком уровне – это положительный и отрицательный полюса магнита, соответствующие заряды электричества, противоречие между кислотой и щелочью. Из неорганической Материи посредством «гальванизма» возникает органическая Материя. Отсюда уже недалеко до живой Материи, где уже начинает действовать «раздражимость», а питание и окисление становятся важнейшими процессами для поддержания жизни. Наконец, на уровне Сознания основным противоречием является противоречие между «субъектом» и «объектом».

Идеи Шеллинга о развитии Природы из единого телесного Начала, движимой Ея собственными внутренними противоречиями, что впоследствии назовут «диалектическим материализмом» (а сам Шеллинг называл «высшей физикой»), вызвали огромный интерес, причём не только среди научной общественности. В 1798 году поэт И. В. фон Гёте, который фактически возглавлял правительство Герцогства Саксен-Веймар, также увлёкся идеями Шеллинга и пригласил 23-летнего философа преподавать в университете г. Йена.

В Йене Шеллинг попадает вод влияние йенских романтиков. Не обошлось и без обратного влияния. Более всего, Шеллинг повлиял на жену главного теоретика немецкого романтизма и хозяйку литературных салонов – Каролину Шлегель, которая стала его горячей почитательницей, а затем и (опять же, при содействии Гёте) законной женой. В 1803 году молодожёны переезжают из Йены в Вюрцбург, а в 1806 году – в Мюнхен.

Между тем, Шеллинг продолжает разрабатывать своё философское учение. Разобравшись с Объектом, т. е. представив Его как развивающуюся Материю и выведя из Нея Сознание, Шеллинг заходит «с другого конца»: теперь первичным у него становится Субъект, а Природа возникает перед Ним как Его Представление на определённой ступени Его развития. Здесь Шеллинг, в общем, воспроизводит ту же схему, которую ранее выдвинул Фихте – с той лишь разницей, что под Субъектом, под «Я», Шеллинг понимает, скорее, не целостного Человека, а чисто идеальную сущность, а именно, «Знание».

В Йене же Шеллинг стал издавать «Журнал умозрительной физики». Однако, сосредоточившись на Субъекте, он стал издавать «Критический философский журнал». Последний он издаёт совместно с Гегелем, с которым он пока что идёт «в ногу». Но вскоре и с Гегелем ему становится не по пути.

Шеллинг отдаёт должное как материализму, так и идеализму, он всячески подчёркивает внутреннее родство Духа и Материи («Природы»), он повторяет мысль Спинозы о том, что «порядок и взаимосвязь вещей – точно такие же, что и порядок и взаимосвязь идей», он называет Материю («Природу») «зримым Духом», а Дух – «незримой Материей» («Природой»). И всё же он считает оба эти направления недостаточными и односторонними. Он хочет создать учение, которое бы синтезировало бы в себе оба направления. И он занялся разработкой «философии тождества».

Шеллинг выдвигает «истинное» Начало Природы, Которое не есть ни Дух, ни Материя, и Которое Он называет «Абсолютом». По мысли Шеллинга, Природа проистекает из Абсолюта как изъявление Его непостижимой воли. Тождество «Объекта» и «Субъекта» заключается в том, что «проистекание» Природы из Абсолюта происходит точно так же, как создание художником произведения искусства. Шеллинг склоняется к тому, что не чисто разумное познание, но именно искусство, предполагающее бессознательную деятельность («волю»), есть высшее выражение Истины. Из всех искусств он выше всего ставит музыку, которую он называет «голосом глубочайшей сущности мироздания».

Вслед за Фихте, Шеллинг подчёркивает значение искусства, которое у него, в конечном счёте, выступает как высший способ постижения Истины. Конечно, во многом он прав. И всё же не совсем верно использовать деятельность Художника как наглядное пособие по сотворению Мира. Ведь создание Художником произведения искусства – это всё же не создание Природы, а преобразование Природы, нацеленное на проявление в Ней Человека. Только такое «освоение» Природы может вывести Человека из замкнутого круга Субъекто-Объекта, в котором Он оказался.

Внезапная смерть Каролины в 1809 году сломила Шеллинга. Ранее он разругался со своим духовным отцом – Фихте, а также со своим лучшим другом и поначалу единомышленником – Гегелем. Чтобы он не впал в депрессию, Гёте подобрал ему подходящую женщину, которая, в самом деле, стала ему верной подругой до конца его дней. И всё же он так и не смог полностью оправиться от этих ударов. После этого он не опубликовал ни одной своей работы и всецело сосредоточился на чтении лекций. Правда, научная деятельность Шеллинга была по достоинству оценена: в 1827 году он избирается президентом Академии наук Королевства Баварии.

Его душевное смятение сопровождалось и смятенным состоянием его ума. С таким трудом возведённый «Абсолют», венчавший его «философию тождества», так и не стал долгожданной, всеобъемлющей Истиной и, в конечном счёте, оказался всё той же Мировой Душой, Которую он вскользь упоминал в своих работах по «высшей физике» и которая была известна европейскому человечеству, по крайней мере, со времён Платона, как 3-е, «срединное» Начало Природы. Это никак не могло его устроить, и здесь он испытал одно из глубочайших разочарований: его поиски Истины, по существу, обернулись ничем.

Шеллинг не мог отдать предпочтение ни Объекту в безличии Природы, ни Субъекту в лице Человека, равно как и ни одному из сущностных свойств Человека, отчуждённых от Него и положенных в основание Природы. Что-то подсказывало ему, что в узких рамках доступной для него «Человеко-Природы» он не найдёт То, Что можно было бы безоговорочно признать Истинно Сущим. Шеллинг уже не считает философию подходящим способом постижения Истины. Он проложил пути для новых откровений Бога, сам же их дожидаться не стал. Он не находит иного выхода, кроме как вернуться в лоно традиционной веры: он ищет успокоения в уже свершившемся Откровении.

Теперь под Истинно Сущим Шеллинг стал понимать собственно Бога, и основным вопросом для него становится то, как Он «открывается» Человеку. Стало быть, если философия существует, то она может быть только «философией откровения». При этом Шеллинг не пытается выдумать никакого нового Бога или создать свою религию, как, скажем, Л. Толстой. Он обращается к истинному Богу самой доступной для него религии – христианству, причём стремится толковать Его в исключительно консервативном духе. Таким образом, Шеллинг на склоне лет возвращается к некогда прерванным богословским исследованиям своей юности, только подход, применяемый им, теперь уже вовсе не критический, а вполне догматический. По сути, он становится христианским религиозным философом, а философии возвращается «почётное» звание «служанки богословия».

Неудивительно, что лекции Шеллинга по «философии откровения» вызвали недоумение у многих слушателей. Это недоумение усугублялось ещё и тем, что лекции эти читались в Берлинском университете, где не так давно царил гений абсолютного идеализма – Гегель, так что от Шеллинга ожидали услышать что-нибудь, если не в том же духе, то хотя бы на том же уровне. Однако он не оправдал ожиданий многих. Отрицательные отзывы на его лекции поступали от представителей совершенно различных философских направлений. По мнению датского религиозного мыслители С. Кьеркегора, Шеллинг «нёс чушь несусветную». Будущий материалист Ф. Энгельс назвал позднего Шеллинга «духовным мертвецом», а будущий анархист М. Бакунин охарактеризовал берлинские лекции Шеллинга как «реакционное посягательство на философию».

Впрочем, были и положительные отзывы. Например, его «консервативный» русский друг – Александр Тургенев (кстати, брат декабриста и теоретика русского политического либерализма Николая Тургенева) – характеризует позднего Шеллинга как «гения-христианина, возвратившегося на путь истины и теперь проповедующего Христа в высшей философии».

Берлинские лекции вышли Шеллингу боком и в чисто житейском смысле: они были опубликованы без его ведома, что повлекло за собой длительные тяжбы, которые он, в конечном счёте, проиграл.

Шеллинг умер 20 августа 1854 года в Швейцарии. Вскоре после его смерти его сын – К. Ф. А. Шеллинг – издал собрание сочинений своего отца. Незадолго до смерти философа баварский король Максимилиан 2-й, который также был учеником Шеллинга, посвятил ему сонет, заключительные строки которого гласили:

  • Ты дерзаешь шагать через бездны,
  • Для которых мудрецы не находили мостов,
  • И которые всегда сеяли раздор
  • Между теми, кто думает, и теми, кто верит.

Благодарные чувства короля к своему учителю понятны. Однако Максимилиан выдаёт желаемое за действительное: никого Шеллинг не примирил, но, напротив, многих рассорил. Кстати, Максимилиан 2-й в своей политике шёл так же против течения и был одним из немногих германских правителей, который выступал против объединения Германии.

Ленин: вочеловечение Материи

Владимир Ильич Ленин – харизматик философского материализма Нового времени. Его настоящая фамилия была Ульянов, и родился в 1870 году в г. Симбирске (ныне Ульяновск), в Российской империи. Отец его был крупным чиновником в сфере образования с правом на потомственное дворянство. Среди прLenin-childедков отца были чуваши и калмыки, мать же была наполовину еврейкой, а на другую половину – немкой и шведкой. В результате получился, хотя и рыжий, и картавый, но вполне русский, «солнцелицый» ребёнок, в котором в полной мере проявилась ёмкость и «всеядность» русской нации как таковой.

Вскоре поле рождения Володя Ульянов был крещён в Русской православной церкви. В возрасте 9-ти лет он поступил в Симбирскую мужскую гимназию, директором которой в то время был отец будущего председателя Временного правительства России – А. Ф. Керенского. Во время учёбы в гимназии Володя отличался прилежным поведением и отличным успеванием, что, впрочем, сочеталось с замкнутостью и необщительностью.

Lenin-boyНесмотря на высокое положение главы семьи, там преобладало критическое отношение к правящему режиму: открыто обсуждалась темнота и забитость основной массы народа, с одной стороны, и произвол властей, с другой. Возможно, отсюда происходила «необщительность» Володи, который быстро усвоил, о чём можно говорить открыто, а о чём нельзя.

В свои гимназические годы будущий «вождь мирового пролетариата» много читал, в особенности, русскую классическую литературу. Здесь его любимыми авторами были А. С. Пушкин, И. С. Тургенев, Н. А. Некрасов, Л. Н. Толстой. Тогда же он имел случай познакомился с произведениями русских писателей-революционеров, в частности, В. Г. Белинского и А. И. Герцена.

Lenin-YouthЮность Владимира Ульянова была омрачена чредой трагических событий. Когда ему было 16 лет, умер его отец. В следующем, 1887 году, за участие в подготовке покушения на императора Александра III был казнён его старший брат – подававший большие надежды студент Петербургского университета, специализировавшийся в области биологии. Как оказалось, он был активным участником движения Народничества, которое занималось подготовкой крестьянской революции в России, причём входил он в его «террористическую фракцию». Жестокость приговора объяснялась ещё и тем, что несколько лет назад от рук террористов погиб предыдущий российский император –  Александр II. Можно представить, каким потрясением это явилось для юного Владимира – ведь старший брат всегда был для него идеалом.

В результате семья Ульяновых не только осталась без кормильца, но оказалась отвергнутой окружающим «обществом». Но, как говорится, мир не без добрых людей. Всё тот же директор гимназии не оставил Ульяновых в беде. Благодаря его поддержке Владимир окончил гимназию с золотой медалью, а вскоре поступил в Казанский университет.  Учитывая успехи Владимира в латыни и словесности, ему советовали поступать на филологический факультет. Но интересы его тогда обретались в области права, и он поступил на юридический.

Но и в Казани злоключения Владимира не прекратились. В тамошнем университете также действовал кружок по изучению идей Народничества, причём, опять же, с «выходом» на терроризм. Туда же и вступил Ульянов-младший: он явно готовился повторить судьбу своего брата. Но, как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. В университете начались волнения: студенты выступили в защиту своих прав. В первых рядах «бунтовщиков» был В. Ульянов. Вместе с другими активными участниками волнений он был арестован и, после разъяснительных бесед, выслан из Казани в находившееся неподалёку имение своего деда по материнской линии. Кстати, дед этот, урождённый Израиль Бланк, был выдающимся врачом, одним из зачинателей отечественной бальнеологии.

Находясь в своей первой «ссылке», Владимир вновь засел за чтение. Более всего он увлёкся произведениями Н. Г. Чернышевского – от них «веяло духом классовой борьбы». Особенно юному Ленину полюбился слабый в художественном отношении, но идейно выдержанный роман Чернышевского «Что делать?». Герой этого романа – аскетичный и целеустремлённый революционер Рахметов – стал для Владимира образцом для подражания.

В 1888 году Владимиру Ульянову было разрешено вернуться в Казань. Он вновь посещает один из революционных кружков – на сей раз по изучению марксизма. Но не К. Маркс, а Г. В. Плеханов становится его кумиром в то время. Владимир всё еще остаётся на позициях Народничества, т. е. выступает за совершение крестьянской революции в России, но под влиянием Плеханова и в отличие от своего брата, отвергает террор как метод борьбы.

В 1890 году В. Ульянову было разрешено продолжить учёбу. В 1891 году он экстерном сдаёт экзамены за курс юридического факультета Санкт-Петербургского университета. С 1892 года приступает к адвокатской практике в г. Самаре, а с 1893 года – в  С.-Петербурге. В этот период, опять же под влиянием Плеханова, молодой Ленин эволюционирует от Народничества к Марксизму. Основной действующей силой грядущей Революции в России отныне для него становится ещё не многочисленный, но уверенно набиравший силу общественный класс – пролетариат. Свои взгляды он формулирует в своих статьях, значительная часть которых выходит в открытой печати.

Среди ранних опусов Ленина выделяется работа «Что такое «друзья народа и как они воюют против социал-демократов?», в которой автор пытается защитить марксизм от нападок со стороны одного из выдающихся идеологов Народнического движения – Н. К. Михайловского. Здесь уже в значительной мере у Ленина начинает сказываться недостаток образования и культуры: он никак не мог понять, за что критикуют марксизм. Между тем Михайловский выступал не против марксизма: он выступал против догматического его толкования, против упрощённых представлений о развитии общества, против науки, которая «надменно распоряжается жизнью и смертью людей». Иными словами, критики выступали против марксизма как религии. По выражению того же Михайловского, «в поисках Истины совсем не обязательно выбирать только между народничеством и марксизмом». Как бы там ни было, В. Ульянов вскоре становится известным во многих кругах российского общества, критически настроенных к правящему режиму.

В 1895 году В. Ульянов был командирован своими соратниками-марксистами за границу, в том числе, для установления контактов с «Группой Освобождение труда», базировавшейся в Швейцарии, и встречи с «отцом российского марксизма» – Г. В. Плехановым. Миссия В. Ульянова оказалась успешной, и по возвращении в  С.-Петербург он, вместе со своими единомышленниками, объединяет разрозненные марксистские кружки города в единый «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Усиливается пропаганда марксизма среди рабочих С.-Петербурга, организовываются масштабные забастовки, устанавливаются связи с марксистскими кружками в других городах России. Условия труда и жизни рабочих в стране тогда были ужасающими, так что идеи марксизма о грядущем завоевании пролетариатом политической власти находили широкий отклик.

В том же году В. Ульянов, вместе со многими другими членами «Союза», был арестован. Несколько месяцев он провёл в тюрьме. Там у него были неплохие условия: просторная, отапливаемая одиночная камера, паркет; была разрешена переписка и заказ книг из городских библиотек. За время его пребывания в тюрьме он прочёл горы литературы, необходимой ему для дальнейшей работы. Чтобы размяться, В. Ульянов делал гимнастику или натирал пол. Его не били, не пытали, не сажали к уголовникам, не заставляли работать (а, между прочим, сидел он за деятельность, направленную на насильственное свержение существующего строя, путь даже «неконституционного»). Но В. Ульянов не был склонен обращать внимание на такие «мелочи». Марксизм стал для него, по сути, навязчивой идеей, и ничто не могло поколебать его тупой решимости изменить Мир. Это лишний раз подтверждает то, что марксизм для Ленина уже тогда фактически стал религией. А ведь он, как дипломированный адвокат, мог принести гораздо больше пользы себе и стране, защищая интересы неимущих в суде, который был тогда вполне самостоятельной ветвью власти.

Затем В. Ульянов был сослан на 3 года в Сибирь. Вскоре за ним последовала его жена – Н. К. Крупская со своей матерью. Жили они в комнатах, арендуемых в домах местных крестьян. Несмотря географическую удалённость, В. Ульянов не чувствовал себя оторванным от внешнего мира. С «большой земли» он в больших количествах выписывал книги и периодические издания, включая иностранные. Недостаток общения там, конечно, ощущался, но, опять же, не так остро: в окрестных селениях проживало немало его ссыльных товарищей, с которыми он имел возможность обсуждать вопросы революционной борьбы. Кроме того, там его окружала нетронутая, могучая сибирская природа, где он мог каждый день любоваться закатами на полноводном Енисее. Но ничто не могло смягчить В. Ульянова и поколебать его «благих намерений», которыми, как известно, вымощена дорога в ад.

Пребывание В. Ульянова в сибирской ссылке оказалось весьма плодотворным. Написанные им там работы в основном касались создания в России рабочей партии. Но были и собственно теоретические работы, среди которых выделяется «Развитие капитализма в России». В ней он пытался доказать, что капитализм в России уже победил – как в промышленности, так и в сельском хозяйстве, так что применимость марксизма в России не должна вызывать уже никаких сомнений.

В 1900 году срок ссылки В. Ульянова заканчивается. Теперь он одержим новой задачей – созданием общероссийской марксистской газеты. После посещения ряда городов России он выезжает в Швейцарию. Там он договаривается с Плехановым и его сторонниками об издании газеты «Искра» и теоретического журнала «Заря». Редакция этих изданий обосновалась в Мюнхене, куда переезжает и В. Ульянов. Одну из своих первых статей он подписывает псевдонимом «Ленин» – производным от названия великой сибирской реки Лены.

В 1902 году редакция газеты вместе с Лениным переезжает в Лондон. Тогда же появляется очередная этапная работа Ленина, названная так же, как некогда восхитивший его роман Чернышевского – «Что делать?». На этот вопрос он, в отличие от Чернышевского, отвечает чётко и недвусмысленно – «создавать партию». Но какую?

Здесь Ленин уже явно стремится опередить события и бежит впереди паровоза. Вопреки «очевидным» догматам диалектического материализма, он заявляет, что пролетариат – это сугубо стихийная Субстанция, Которая, Сама по Себе, не может развиться до «разумности» т. е. до марксизма. Поэтому «классовое сознание» в рабочее движение должны внести наиболее прогрессивные представителями «имущих классов». Сама жизнь толкает Ленина к признанию того, что из «телесности» самой по себе никак не может возникнуть «разумность». Поэтому Ленину, как материалисту, приходится изворачиваться и делать уступки идеализму, ссылаясь на «активность субъективного фактора».

Создаваемая партия и должна, по мысли Ленина, заняться внедрением марксизма в рабочее движение. Чтобы выполнить эту задачу, она должна быть «нового типа», т е. фактически, кастой жрецов, основанной на единоначалии. Так закладывались основы будущей партийной номенклатуры. Даже сам Маркс предупреждал, что не следует делить общество на две части, одна из которых возвышается над обществом (например, у Роберта Оуэна). Но так из марксизма возникал ленинизм, который, в свою очередь, прокладывал путь к сталинизму.

Марксистская партия в России (Российская социал-демократическая рабочая партия) формально была создана ещё в 1898 году. Ленин смог принять участие лишь во 2-м её съезде, который состоялся в 1903 году в Лондоне. Он работал над проектом Программы и Устава Партии вместе со своим старшим товарищем – Плехановым. В результате появились «Программа-Минимум» и «Программа-Максимум». Первая предполагала устранение остатков крепостничества и установление демократической республики, последняя же – совершение социалистической революции, установление диктатуры пролетариата и построение социалистического общества. Что касается Устава, то Ленин добивался того, чтобы каждый член Партии не мог действовать самостоятельно, но лишь в составе одной из партийной организаций. При голосовании сторонники Ленина на съезде получили большинство, после они стали называться «большевиками», а все остальные члены РСДРП – «меньшевиками».

Разногласия между «большевиками» и «меньшевиками» усилились во время 1-й русской революции 1905-1907 годов. Меньшевики считали, что, поскольку революция эта – «буржуазная», то движущей силой ея должна стать либеральная буржуазия. Большевики же, с учётом «перспективы», делали ставку на пролетариат. Они выступили за «перерастание» буржуазно-демократической революции в социалистическую и развернули подготовку вооружённого восстания. После поражения последнего и затухания Революции обе фракции, опять же, остались каждая при своём мнении. Меньшевики говорили, что «не надо было браться за оружие», большевики же упорствовали: «нет, надо было, но ещё более решительно» и т. д.

В период с 1908 по 1917 годы Ленин скрывается от царского режима в странах Западной Европы. Оттуда он осуществляет руководство деятельностью большевистской фракции РСДРП в России. С 1912 года в С.-Петербурге начинает выходить большевистская газета «Правда», куда Ленин направляет свои многочисленные статьи и письма. В начале своей 2-й эмиграции особое внимание Ленин уделяет философскому обоснованию марксизма. В 1909 году появляется его «Материализм и эмпириокритицизм», где он формулирует своей «символ веры»: «В мире нет ничего, кроме движущейся Материи».

Успешное распространение философии марксизма с новой силой поднимало вопрос об Абсолютной Истине. Здесь мнения опять разошлись. Одни – «богостроители» – призывали открыто признать Материю Богом, а философский материализм – религией. Другие же – «эмпириокритики» – предлагали вообще отказаться от «устаревшей» и «мистической» Материи, равно как и от Абсолютной Истины, как Таковой, и взамен выдвигали «современную» и «нейтральную» категорию Опыта. Ленин решительно выступил против обеих этих крайностей. Прежде всего, он выступил в защиту Абсолютной Истины. Во-вторых, он выступил за признание в качестве Таковой Материи, предлагая при этом Ея обновлённое, «диалектическое» толкование. Наконец, он решительно возражал против отождествления Материи с Богом.

Ленину удалось не только отстоять Материю в новых общественно-исторических условиях и в свете новейших научных открытий, но и заметно поднять Её статус. Ленин признавал, что существование Материи нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть полностью. В то же время, он требовал безоговорочно признать Её существование и, с этих позиций, вести беспощадную борьбу – как с традиционной религией, так и идеализмом и агностицизмом.

Итак, благодаря усилиям Ленина и несмотря на его словесное отмежевание от «богостроителей», философский материализм становится именно религией, а Материя – Богом, Которому надо поклоняться и приносить жертвы. На опасность такого развития событий указывали даже ближайшие соратники Ленина. Они совершенно справедливо полагали, что последовательный атеизм возможен только тогда, когда отвергается Абсолютная Истина. Впрочем, такое «отвержение», опять же, бесперспективно, ибо Абсолютная Истина существует и, более того, Она есть Бог. На том историческом этапе Абсолютная Истина должна была проявиться как Материя. Будучи Богом, Она также ищет вочеловечения, что выражается в возникновении философского материализма, марксизма, ленинизма и, наконец, сталинизма, как ступеней такого вочеловечения. Но Ленин «не знал», что на самом деле существует только Бог. Поэтому, низвергая Его и воздвигая на Его месте Материю, он искренне полагал, что тем самым защищает атеизм.

Разразившаяся в 1914 году 1-я мировая война застала Ленина в Австро-Венгрии, где он был арестован по подозрению в шпионаже в пользу России. Его освободили, благодаря вмешательству некоторых депутатов парламента страны пребывания. Вскоре Ленин поселился в Швейцарии.

Его отношение к этой войне было однозначным: он считал её грабительской, захватнической войной, которую развязала буржуазия в погоне за большей прибылью и которая не имеет ничего общего с интересами неимущих общественных классов, прежде всего, пролетариата. Ленин выступил за перерастание этой «империалистической» войны в войну гражданскую и за свержение буржуазных правительств, в ней участвующих. Именно тогда родилась идея «революционного пораженчества», т. е. поражения правительства собственной страны. Такая позиция, несмотря не ея вполне гуманистический пафос, на привычном, «буржуазном» языке, означала государственную измену.

С указанной проблематикой была связана работа Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма», вышедшая в 1916 году. В ней Ленин утверждает, что капитализм, как общественно-экономическая формация, вступил в свою высшую и последнюю стадию развития – «империализм», которая непосредственно предшествует пролетарской революции. Свободная рыночная конкуренция приводит к возникновению нескольких крупных компаний-монополистов, которые сосредоточиваются на извлечении сверхприбыли из экономически слаборазвитых стран и колоний. В этом свете 1-я мировая война предстаёт как борьба за передел сфер влияния между такими монополистами.

Несмотря на свои, ставшие хрестоматийными, описания «революционной ситуации», Ленин так и не смог предсказать революцию в своей собственной стране. О Февральской буржуазно-демократической революции 1917 года в России он узнал из швейцарских газет. Он немедленно начинает хлопоты о возвращении в Россию. Таковые вскоре увенчались успехом: правительство Германии, учитывая идею Ленина о «поражении собственного правительства», дало согласие на передвижение Ленина и его соратников-эмигрантов через территорию этой страны и даже предоставило для этой цели специальный, охраняемый поезд.

В Петрограде Ленину была устроена пышная встреча со стороны социал-демократической общественности. В некоторых газетах его называли не иначе как «вождём мирового пролетариата». На следующий же день Ленин выступил со своими «Апрельскими тезисами», которые многих повергли в шок. Признанный классик марксизма Г. В. Плеханов охарактеризовал их как «безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту в Русской Земле», а большевик А. А. Богданов воскликнул: «Ведь это же бред!» Дело в том, что после победы Февральской революции российская социал-демократия в большинстве своём выступала за поддержку Временного правительства, за расширение буржуазно-демократических преобразований в стране и защиту революционного отечества в войне против Германии («революционное оборончество»). Ленин же, окрыляемый «репетицией» 1905 года, призывал выступить против Временного правительства и превратить буржуазную революцию в пролетарскую, а империалистическую войну – в войну гражданскую.

Харизма Ленина оказалась настолько мощной, что уже через несколько дней большевики почти единодушно приняли ленинский «бред». Одним из первых, кто изменил свою позицию и заявил о своей поддержке Ленина, был И. В. Сталин: он безошибочно почуял, куда ветер дует.

В июле 1917 года Ленин вновь был вынужден уйти в подполье: организованная большевиками демонстрация переросла в перестрелку с правительственными войсками, и многие руководители партии оказались под угрозой ареста. В это время Ленин пишет свою работу «Государство и революция», в которой он развивает марксистские представления о государстве. Он вновь настаивает на насильственном свержении «государства диктатуры буржуазии» и замене его «государством диктатуры пролетариата». После окончательного подавления сопротивления буржуазии, как считал Ленин, общественные классы исчезнут, и государство, как орудие классового господства, отомрёт.

Между тем, в стране нарастает анархия. Положение на германском фронте катастрофическое, в городах забастовки, в деревнях – крестьянские бунты. Временное правительство явно не поспевает за логикой развития Революции. Созыв Учредительного собрания оттягивается. В параллельных органах власти – Советах – на руководящих должностях оказываются большевики. Кроме того, пытаясь предотвратить «реакцию», председатель правительства – социалист А. Ф. Керенский – объявил «мятежником» Верховного главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова. При этом он распорядился раздать оружие рабочим Петрограда, а также освободить арестованных большевиков, которые к тому времени уже взяли курс на вооружённое восстание.

Итак, «рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, свершилась», – заявил Ленин 7 ноября 1917 года на 2-м Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. Там же Ленин был избран председателем нового правительства – Совета Народных Комиссаров. Однако в политическом плане большевики опять оказались в меньшинстве: Октябрьскую революцию поддержали только левые социалисты-революционеры. С другой стороны, большевики не очень-то нуждались в других партиях: ведь пролетарское государство создаётся, прежде всего, для подавления сопротивления «буржуазии» – т. е. тех, кто с большевиками не согласен.

Придя к власти, Большевики осуществляют «мероприятия», обозначенные ещё в «Манифесте коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Прежде всего, это были: национализация земли и недр, крупной недвижимости и банков, введение рабочего контроля на предприятиях. Новый режим отказывался платить по долгам царского правительства. Закрывались оппозиционные газеты, запрещались оппозиционные партии, митинги и демонстрации. Долгожданное Учредительное собрание было разогнано, а мирные демонстрации в его поддержку расстреляны.

Однако принимались и положительные решения. России удалось выйти из войны, хотя и ценой больших потерь и уступок. Были предприняты хотя и не бесспорные с экономической точки зрения, но по-человечески вполне объяснимые шаги: введено бесплатное образование и медицинское обслуживание, а также 8-часовой рабочий день. В области национальных отношений было провозглашено право нации на самоопределение вплоть до образования самостоятельного государства (это право в годы большевистской диктатуры оставалось лишь на бумаге и, в конечном счёте, оказалось бомбой замедленного действия). Отголоском Французской революции явилась ликвидация сословий, чинов и званий с установлением общего наименования — «граждане Российской Республики». При этом женщины получили равные права с мужчинами. Кроме того, церковь отделялась от государства, а школа – от церкви, что, впрочем, отнюдь не означало свободы совести.

Разумеется, далеко не всё население России восприняло действия большевиков с восторгом. В 1918 году в стране разразилось полномасштабная и беспощадная гражданская война, сопровождавшаяся иностранной интервенцией. При этом Ленин оказался непосредственным участником этой войны. На его жизнь было организовано несколько покушений. В результате одного из них, он был тяжело ранен, и это ранение, скорее всего, явилось одной из причин его преждевременной смерти. Кто в него стрелял, и кто стоял за покушением, до сих пор доподлинно неизвестно. Однако это покушение дало повод большевикам для развязывания против своих противников «красного террора».

После своего выздоровления Ленин принял деятельное участие в «красном терроре». Чаще всего, в его указаниях о том, как поступать с кулаками, помещиками, капиталистами, попами, «буржуазными интеллигентами» и прочими «врагами народа», встречались такие слова, как: «расстрелять», «повесить», «посадить» или «отправить в концлагерь». Однако не следует чрезмерно демонизировать этого воплотителя идей философского материализма. Некоторых своих знакомых, например, товарищей по Казанскому университету, он мягко предупреждал: «Уезжайте, или я Вас арестую». Для особо выдающихся учёных и деятелей культуры, не согласных с большевистскими преобразованиями, вместо расстрела, были даже организованы «философские пароходы», направлявшиеся в страны «буржуазной демократии».

И всё же массовые выступления против новой власти заставили большевиков в какой-то мере пойти на попятную. В 1921 году в России вводится т. н. «новая экономическая политика»: в страну, хотя и со значительными ограничениями, возвращаются частная собственность и рыночные отношения. Большевики вдруг опомнились и осознали, что всё богатство товаров и услуг, которое подлежит обобществлению при коммунизме, не может быть создано иначе, как при ненавистном «буржуазном» способе производства. Однако своеобразие такого «капитализма» состояло в том, что командные высоты в экономике страны сохранялись в руках большевиков.

В этих условиях возрастала роль большевистской партии, которая после победы Октябрьской революции стала называться «коммунистической». В 1922 году генеральным секретарём партии был назначен И. В. Сталин, который и возглавил процесс централизации власти и бюрократизации партии. При этом многие вопросы он решал единолично. Ленин не мог не заметить этих вполне объяснимых, но всё же тревожных симптомов. Однако в том же году состояние его здоровья резко ухудшилось, и он уже не мог оказывать сколько-нибудь значительное влияние на происходившие события.

В последних своих работах, написанных в перерывах между приступами болезни, Ленин предстаёт уже не таким непримиримым и беспощадным, каким он до этого всегда был, и настроенным, скорее критически к тому, что происходило тогда в России. Он выступает за союз с не-коммунистами в самых различных областях деятельности. Он обеспокоен сращиванием партийного и государственного аппарата в стране, вождизмом  Сталина и Троцкого, а также их соперничеством. Он озабочен отсталостью России, причём не столько экономической, сколько культурной. В этой связи он выдвигает триединую задачу: «индустриализация, кооперация и культурная революция».

«Индустриализация», по мысли Ленина, должна не только оснастить российское народное хозяйство передовой технической базой, но и «перековать» крестьян, которых в России было великое множество, в пролетариев. «Кооперация» – это поощрение любого добровольного объединения мелких собственников в сельском хозяйстве. Наконец, марксизм для Ленина всегда являлся высшим достижением мировой культуры. «Пролетарская культура, – писал он, – должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые человечество выработало под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества», и «коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». Поэтому «культурная революция» имеет своей целью «приобщение трудящихся к высшим духовным ценностям».

Ленин с уважением относился к классическому искусству. Из всех видов искусств ему наиболее близка была музыка, любовь к которой ему, по всей видимости, привила его мать, которая неплохо играла на фортепиано. Среди его любимых композиторов были Вагнер, Бетховен и Чайковский. Широко известно его высказывание о 23-й сонате Бетховена: «Ничего не знаю лучше «Араssionаtа», готов слушать её каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!».

ленин

Осенью 1923 года Ленин находился на излечении в подмосковной усадьбе «Горки». Почувствовав некоторое улучшение в своём состоянии, он попросил своего шофёра свозить его в его кремлёвскую квартиру. Открыв дверь, Ленин опешил: всюду были явные следы обыска. Бумаги его находились в беспорядке, а некоторые вовсе отсутствовали: над ленинским имуществом уже простёр свою длань новый Хозяин. Ленин разволновался: у него перехватило дыхание, он пошатнулся, и шофёр, находившийся рядом с ним, едва успел подхватить его. По возвращении в Горки, Ленина постиг новый приступ болезни, от которого он более не оправился.

Ленин умер 21 января 1924 года. Узнав о его смерти, его ближайшие соратники плакали, как дети. Его преданность философскому материализму всё же не затмила в нём полностью чисто человеческих качеств. Руководство общим делом Ленин никогда не ставил себе в личную заслугу и противился любым попыткам установить культ его личности. Он пользовался исключительным уважением, но его не боялись, и за глаза его звали просто «Ильич». Достигнув власти, Он старался избегать насилия в отношении своих достойных противников и, по возможности, советовал им эмигрировать, говоря при этом: «Я Вас уважаю, но Вы мне мешаете».

В любом случае, его жестокость по отношению к «врагам» никогда не обращалась против его товарищей, и сердце его на самом деле было преисполнено сочувствия ко всем «труждающимся и обременённым». Он никогда не забывал, что революция делается ради Человека, хотя и по-своему понятого. Он мечтал о «мире, где каждый ближний – друг», и делал всё в доступных ему исторических рамках, чтобы осуществить эту мечту.

Итак, в лице Ленина Материя, или Тело Природы, достигла Своего вочеловечения. Философский материализм стал религией, хотя и ещё не развился в полномасштабный религиозный культ. Правда, Ленину были возданы нечеловеческие посмертные почести: к его телу началось паломничество, и его пришлось забальзамировать. В «должности» живого Божества будет утверждён человек более примитивный, полностью свободный от «общечеловеческих предрассудков». Поэтому своего полного расцвета культ вочеловеченной Материи достигнет при Сталине. Тогда уже будет вовсе необязательно «обогащать свою память всеми богатствами, которое выработало человечество». Достаточно будет просто поклониться этому «исторически ограниченному» Образу Божию.

Какие же выводы можно сделать из обожествления Тела Природы и последующего Его вочеловечения? Какия новыя черты добавляет эта Попытка к живописуемому Образу Божию? По всей видимости, здесь содержится намёк на то, что божественная Личность не может обретаться среди людей состоятельных, но, скорее, среди неимущих.

Lenin: the incarnation of Matter

lenin-infant

Vladimir Ilyich Lenin (his true last name was Ulyanov) is a charismatic champion of philosophical materialism of Modern Times. He was born on April 22nd, 1870, in the city of Simbirsk (now Ulyanovsk) in the Russian Empire. His father was a high-ranking official in the sphere of education having the right to hereditary nobility. Among his father’s ancestors there had been Chuvashes and Kalmyks, while his mother was half-Jewish, half-German and Swedish. As a result, there appeared, although red-haired and burring, but a broadly Russian, “sun-faced” child, in whom the real scale and “pantophagy” of the Russian nation as such could clearly be evidenced.

Soon after his birth, Volodya Ulyanov was baptized into the Russian Orthodox Church. At the age of 9, he entered the Simbirsk Men’s Gymnasium, the director of which at the time was the father of the Interim Government’s chairman-to-be A. F. Kerensky. As a gymnasium student, Volodya was noted for his diligent behaviour and excellent performance, which, however, was combined with reticence and unsociability.

Despite the head of the family’s high-ranking position, a critical attitude to the ruling regime prevailed at the Ulyanovs. There, under discussion would often be the “darkness” and downtroddenness of the bulk of the common people, on the one hand, and the tyranny of government, on the other. Perhaps, this is where Volodya’s “unsociability” came from; he must have learned it very early what could be spoken in public, and what could not.

In his gymnasium years, the leader of the world proletariat-to-be read avidly, in particular, Russian classical literature. Among his favourite authors were A. S. Pushkin, I. S. Turgenev, N. A. Nekrasov, and L. N. Tolstoy. Also at that time, he had a chance to get acquainted with the works of Russian revolutionary writers, such as V. G. Belinsky and A. I. Herzen.

Vladimir’s youth was darkened by a series of tragic events. When he was 16, his father died. In the next, 1887, his elder brother, who majored in biology at St. Petersburg University, was executed for taking part in preparing an assassination of the tsar Alexander III. It appeared that he had been actively involved in Populism, or Narodnichestvo, a movement aimed at accomplishing a peasant revolution in Russia, and he was a member of its terrorist faction. The cruelty of the punishment could also be accounted for by the fact that the previous Russian emperor Alexander II had been assassinated by terrorists just a few years ago. One can imagine what shock it was to the young Vladimir, since his elder brother had always been his idol.

As a result, the Ulyanov family was not only left without a breadwinner, but also found itself rejected by “society”. But, as the saying goes, all the keys hang not at one man’s girdle. The same director of the gymnasium did not leave the Ulyanovs in distress. Thanks to his support, Vladimir finished the gymnasium with a gold medal and soon entered Kazan University. Considering Vladimir’s achievements in Latin and literature, he was earnestly advised to study at the faculty of philology. But his interests were concentrated in the field of law at the time, so he chose jurisprudence.

However, Vladimir’s mishaps continued in Kazan. At the city’s university, again, a terrorist-leaning group for Populist studies was operating. Naturally, Ulyanov the Junior could not help joining it – he was surely going to repeat his elder brother’s fate. But again, according to the saying, there’s a silver lining to the cloud. One day, unrest began among the students – they came out in defence of their rights. V. Ulyanov was in the first ranks of the “rebels”. Together with other activists, he was briefly arrested and, after explanatory discourse, exiled from Kazan to his grandfathers’ estate situated near the city. Incidentally, this grandfather, né Israel Blank, had been an outstanding physician, who pioneered in the country’s balneology.

While in his first “exile”, Vladimir again got down to reading. Most of all, he became keen on works by N. G. Chernyshevsky – they “breathed the spirit of the class struggle”. Vladimir especially liked Chernyshevsky’s artistically weak, but ideologically sustained novel “What is to be done?” The novel’s lead character, the ascetic and single-minded revolutionary Rakhmetov, became a model for Vladimir.

In 1888, Vladimir Ulyanov was allowed to return to Kazan. He again joined one of secret revolutionary groups, this time related to the study of Marxism. But it was not Marx, but G. V. Plekhanov, who became his idol at the time. Vladimir still adhered to Populism, that is, he supported the accomplishment of a peasant revolution in Russia. But, influenced by Plekhanov, and unlike his brother, he would reject terror as a method of struggle.

In 1890, V. Ulyanov was permitted to continue his studies. In 1891, he externally completed a law degree at the University of St. Petersburg. From 1892 on, he took up the duties of a lawyer – first in the city of Samara, then in St. Petersburg. During that period of time, the young Lenin, again influenced by Plekhanov, evolved from Populism to Marxism. So, the not yet numerous, but steadily growing social class of wage labourers became to Vladimir the main driving force of the upcoming Revolution in Russia. He formulated his views in his articles, the bulk of which were published legally.

Standing out among Lenin’s early opuses is his work “What are the “friends of the people” and how they fight Social-Democrats?” In it, the author tries to defend Marxism against the attacks by one of the ideologists of the Populist movement, N. K. Mikhailovsky. This is where Lenin’s certain lack of culture and education started to show. He could never make out what Marxism was being criticized for. In the meantime, Mikhailovsky came out not quite against Marxism. As a matter of fact, he came out against dogmatic interpretations of Marxism, against the simplistic ideas of social development, against a science that “arrogantly disposes of life and death of the people”. In other words, Mikhailovsky rose in opposition to Marxism as a religion – that was what his criticism was all about. As Mikhailovsky put it, “in searching for Truth it is not at all necessary to only choose between Populism and Marxism”. Anyway, V. Ulyanov soon became well-known in many circles of the Russian society opposing the ruling regime.

In 1895, V. Ulyanov was sent by his fellow-Marxists abroad on an assignment. In particular, he was due to establish contacts with the Liberation of Labour group, based in Switzerland, and meet with the “father of Russian Marxism” G. V. Plekhanov. His mission proved successful, and, on his return to St. Petersburg he, together with his comrades, united the city’s scattered Marxist groups into a single “Union for the Struggle for the Liberation of the Working Class”. Thereafter, propaganda of Marxism among the city’s factory workers intensified, larger-scale strikes were organized, and the ties were forged with Marxist groups in other cities of Russia. The labourers’ living and working conditions in the country were horrific at the time, so the ideas of Marxism about the conquest of political power by the proletariat, would find a broad response.

That very year, V. Ulyanov together with many other members of the “Union” was arrested. He spent several months in prison. The conditions of his confinement were not too bad. There he had a spacious, heated, solitary cell with parquet flooring; correspondence and ordering books from city libraries were permitted. During his confinement, V. Ulyanov read heaps of literature necessary for him to do further work. To limber up, V. Ulyanov would do exercises or polish the floor. He was neither beaten nor tortured, nor given out to criminal offenders, nor coerced into forced labour (incidentally, he was serving his term for activities aimed at a forcible overthrow of the existing regime, even if “non-constitutional”). But V. Ulyanov did not feel like heeding such “trifles”. Marxism had become for him a kind of obsession, and nothing could shake his obstinate determination to change the World. This fact confirms once again that, effectively, Marxism was already a religion for him by then. In the meantime, as a certificated lawyer, V. Ulyanov could have done much more good to himself and his country by defending the interests of the poor in court; the more so that the latter represented a fairly independent branch of Russia’s government at the time.

Then V. Ulyanov was exiled to Siberia for 3 years. Before too long, his wife, N. K. Krupskaya, with her mother, followed him. There, they lived in rooms rented in local peasants’ houses. Despite the geographical remoteness, V. Ulyanov did not feel very much detached from the outside world. He would order lots of books and periodicals, including foreign editions, from the “mainland”. Surely, the deficiency of personal contacts did make itself felt there. But, again, not so acutely – in the neighbouring villages there were quite a number of his exiled comrades, with whom V. Ulyanov could discuss current issues of the revolutionary struggle. Besides, surrounding him there was a virgin and mighty Siberian wildlife, where he could every day admire sunsets over the full-flowing Yenisey River. Nevertheless, nothing could mollify V. Ulyanov and shake his “good intentions”, which were commonly known to pave the road to hell.

V. Ulyanov’s stay in the Siberian exile proved very fruitful. Works written by him there dealt largely with setting up a workers’ party in Russia. But there were also theoretical works proper, among which most noteworthy was “The development of capitalism in Russia”. In it, he tried to prove that capitalism had already gained the upper hand in Russia, both in industry and agriculture. So, the applicability of Marxism in this country should not raise any doubt in anybody’s mind any more.

In 1900, V. Ulyanov’s Siberian exile was over. Now he was obsessed with another idea, the creation of an all-Russia Marxist newspaper. After visiting a number of Russian cities, he went to Switzerland. There, he reached an agreement with Plekhanov and his comrades to publish the newspaper “Iskra” (The Spark) and theoretical journal “Zarya” (The Dawn). Then V. Ulyanov moved to Munich, where the editorial office was to be situated. One of his first articles contributed there V. Ulyanov signed with the pseudonym “Lenin” derived from the name of the Siberian Lena River.

In 1902, Lenin, together with the editorial board moved to London. At about that time, Lenin’s another landmark work appeared, titled just as Chernyshevsky’s novel that had once enraptured him, “What is to be done?” Unlike Chernyshevsky, Lenin answered this question distinctly and unequivocally: “To set up a political party”. But what kind of party?

Here, Lenin patently tries to outstrip the natural course of events and jumps the gun. Contrary to “obvious” dogmas of dialectical materialism, he contends that the proletariat is a purely elemental Substance, Which, in and of Itself, cannot develop to rationality, that is, to Marxism. Therefore, class consciousness, according to Lenin, must be brought into the working class movement by the most advanced representatives of the propertied class. Life itself pushes Lenin to admit that “corporeality” cannot give rise to rationality of its own accord. So, Lenin, as a materialist, has to dodge and make concessions to idealism, citing the “role of the subjective factor”.

The political party to be set up was supposed exactly to engage in introducing consciousness, that is, Marxism, into the working class. To attain this objective, it, in Lenin’s view, should be of a “new type”; in other words, it should effectively be a caste of priests based on the unity of command. Thus, foundations of the coming party bureaucracy were laid down. By the way, even Marx had warned that Society should not be divided into two parts, one of which would dominate over Society (as, for example, the case with R. Owen had been). But that was how Marxism was transforming into Leninism, which, in turn, paved the way for Stalinism.

The Marxist political party in Russia (the Russian Social-Democratic Workers’ Party) was formally set up as early as in 1898. Lenin could only take part in its 2nd congress, which was held in 1903 in London. He had been working on the party’s draft Programme and Rules jointly with his older comrade, Plekhanov. As a result, the “Minimum Programme” and the “Maximum Programme” appeared. The former implied eliminating the remnants of serfdom and establishing a democratic republic; the latter, bringing about a socialist revolution, imposing the dictatorship of the proletariat and building a socialist society. As for the Rules, Lenin was insisting that each individual party member should not act independently, but only as part of one of party organizations. Lenin’s proposal received a majority of votes. From then on, his supporters became to be called the “Bolsheviks”, while all the rest of the RSDWP members, the “Mensheviks”.

Differences between the Bolsheviks and the Mensheviks intensified at the time of the 1st Russian revolution of 1905–1907. The Mensheviks believed that since it was a bourgeois revolution, liberal bourgeoisie was meant to be its vanguard. The Bolsheviks, however, with regard to the prospects, placed stake on the proletariat. Moreover, they put forward the idea of the “bourgeois-democratic revolution growing over into the socialist revolution” and started preparations for an armed revolt. After the defeat of the latter and the fading of the Revolution, both factions, again, each stuck to its guns. The Mensheviks said “one should not have taken up to arms”, while the Bolsheviks persevered that “one should have, but more resolutely”, etc.

During the time period from 1908 to 1917, Lenin was hiding from the tsarist regime in Western European countries. From there, he directed the activities of the RSDWP’s Bolshevik faction. From 1912 on, in St. Petersburg, the Bolshevik newspaper “Pravda” started coming out, where Lenin forwarded his numerous letters and articles to. And yet, the bulk of Lenin’s attention in the early years of his 2nd emigration was focused on the philosophical substantiation of Marxism. In 1909, his “Materialism and Empiriocriticism” was published, where he formulated his article of faith: “In the world there is nothing, but moving Matter”.

Successful dissemination of Marxist Philosophy raised with renewed vigour the question of Absolute Truth. Here, opinions differed. Some, “the God-builders”, proposed to openly recognize Matter as God, and philosophical materialism, as a religion. Others, “the empiriocritics”, on the contrary, proposed to altogether reject the “obsolete” and “mystical” Matter, as well as Absolute Truth as such, and, instead, put forward the “up-to-date” and “neutral” category of Experience. Lenin resolutely came out against both extremes. First of all, he took up the cause of Absolute Truth. Secondly, he stood up for recognizing Matter in the capacity of Such and offered Its renewed, “dialectical” interpretation. Finally, he resolutely opposed identifying Matter as God. In other words, Lenin cast away Kant’s doubt as to Nature’s true existence. Moreover, he put forward Matter, i. e. the Body of Nature as Its Arche, Which, while developing, gives birth to Life, then to Mind.

As a result, Lenin managed to not only defend Matter in the new social and historical conditions and in the light of the latest scientific discoveries, but also to markedly raise Its status. Lenin admitted that Matter’s existence could be neither corroborated nor refuted altogether. Still, he demanded to unreservedly recognize Its existence and, proceeding from this standpoint, wage a merciless battle both against traditional religion and philosophical idealism and agnosticism.

So, thanks to Lenin’s efforts and despite his verbal dissociation from the “God-builders”, philosophical materialism was becoming a full-fledged religion, and Matter, God, to be worshiped and offered sacrifices. Even Lenin’s closest comrades had warned of the dangers of such a development. They quite rightfully contended that consistent atheism was only possible, when Absolute Truth was rejected. On the other hand, such a “rejection”, is, again, had no prospects, because Absolute Truth does exist and, moreover, It is God. At that historical time period, Absolute Truth was meant to manifest Itself as Matter. Being a God, It, too, seeks incarnation, which is expressed in the emergence of philosophical materialism, Marxism, Leninism, and, finally, Stalinism, as the stages of this incarnation. But Lenin “did not know” that the only truly existing Thing was God. Therefore, overthrowing Him and erecting Matter in His place, he sincerely thought that he was thereby defending atheism.

In 1914, the First World War broke out. It caught Lenin in Austria-Hungary, where he was arrested on suspicion of spying for Russia. He was soon freed, however, thanks to the interference of some of the host country’s MPs. Thereafter, Lenin settled in Switzerland.

His attitude towards this war was unequivocal. He regarded it as an unjust and predatory war, which had been unleashed by the bourgeoisie in pursuit of bigger profits and which had nothing to do with the interests of indigent social classes, above all, the proletariat. So, Lenin came out for this “imperialist” war to grow into a civil war aimed to overthrow the bourgeois governments taking part in it. This was exactly how the idea of the “victory of the socialist revolution initially in one, separately taken country” was born. In this connection the slogan of “revolutionary defeatism”, that is, the defeat of one’s own government was put forward. Such a stance, despite its apparently humanistic spirit, if translated into a habitual, “bourgeois” language, meant nothing more than “high treason”.

The above range of problems was elaborated in Lenin’s work “Imperialism as the highest stage of capitalism” out in 1916. In it, Lenin contended that capitalism, as a socio-economic formation, had entered into its highest and final stage of development, “imperialism” which immediately preceded the proletarian revolution. Free market competition eventually results in the emergence of a handful of huge monopolies that focus on deriving super-profits out of economically backward countries and colonies. In this light, the First World War appeared as nothing but a struggle for a re-division of spheres of influence between such monopolies.

Despite his definitions of the “revolutionary situation”, which have become classic, Lenin failed to foresee a revolution in his own country. He learned the news about the February 1917 bourgeois-democratic revolution in Russia from Swiss papers. He immediately started making efforts in order to return to his homeland. And those efforts proved successful. The German government, considering Lenin’s idea of defeating “one’s own government”, gave its consent to the transit of Lenin and his fellow émigrés through the German territory, and even supplied a special, closely guarded train for this purpose.

In St. Pelenintersburg, now renamed into Petrograd, Lenin was given a pompous welcome by the social-democratic community. Some papers presented him bluntly as the “leader of the world proletariat”. The very next day, Lenin came out with his “April Theses”, which put many into a shock. The acclaimed classic of Marxism G. V. Plekhanov characterized them as a “reckless and extremely harmful attempt to sow anarchic embroilment on Russian Soil”, while the Bolshevik A. A. Bogdanov branded them as ”ravings of a madman” and a “disgrace to the Marxists”. The point was that after the victory of the February revolution the Russian social democrats largely stood up for the support of the Provisional Government, for the expansion of bourgeois-democratic reforms in the country, and for the defence of the revolutionary motherland in the war against Germany (“revolutionary defencism”). Lenin, however, urged by the fond memories of the 1905 “rehearsal”, was calling on everyone to immediately turn arms against the Provisional Government and transform the bourgeois-democratic revolution into the proletarian revolution, and the imperialist war, into the civil war and then, into the world revolution.

For all that, Lenin’s charisma proved so powerful that within a matter of days the Bolsheviks almost unanimously accepted his “ravings”. Interestingly, Joseph Stalin was among the first to do so – he unerringly found out which way the wind was blowing.

In July, 1917, Lenin, again, had to go underground. A demonstration organized by the Bolsheviks, grew into a skirmish with government troops, and many Bolshevik leaders found themselves under the threat of arrest. At that time, Lenin wrote his work “The state and revolution”. In it, he again insisted on forcibly overthrowing the bourgeois state, or the bourgeois dictatorship, and replacing it with the proletarian state, or the proletarian dictatorship. Developing the Marxist ideas of the state, he asserts that after the final suppression of the resistance of the bourgeoisie, social classes will disappear, and the state, as a weapon of class domination, will die out.

In the meantime, chaos was mounting in the country. The situation in the German front was disastrous, the urban areas were affected by workers’ strikes, and the country-side abounded with peasant uprisings. The Provisional Government was patently failing to catch up with the logic of revolutionary development. The convocation of the Constituent Assembly was being protracted. In the parallel government bodies, the Soviets (Councils), the Bolsheviks gained the upper hand. Moreover, in an attempt to prevent “reaction”, the socialist-leaning premier A. F. Kerensky proclaimed the Supreme Commander-in-Chief, general L. G. Kornilov, a rebel. In doing so, he ordered a handout of guns to the Petrograd workers and also the release of the arrested Bolsheviks, who by then had already charted a course toward an armed revolt.

So, “the workers’ and peasants’ revolution, about the necessity of which the Bolsheviks have always spoken, has been accomplished”, – proclaimed Lenin on November 7th, 1917, at the 2nd All-Russia Congress of Soviets of Workers’ and Soldiers’ Deputies. At the same event, he was elected chairman of the new government, the Council of People’s Commissars. Politically, however, the Bolsheviks again found themselves in the minority – the October Revolution had been supported by the only one political party, the Left Socialist-Revolutionaries. On the other hand, the Bolsheviks not so much needed other political parties, because the proletarian state was meant to be created, first and foremost, to break down the resistance of the bourgeoisie, i. e. of those who disagreed with the Bolsheviks.

Having seized the power, the Bolsheviks started to take measures outlined by Marx and Engels in their “Communist Manifesto”. Among these there were: nationalization of land and subsoil, of large property and banks, and the introduction of workers’ control in private companies. The new regime refused to pay foreign debts incurred by the Tsarist government. Opposition newspapers and political parties, rallies and demonstrations were banned. The long-awaited Constituent Assembly was dismissed, and peaceful demonstrators, who took to the streets to support it, were shot.

Nevertheless, quite positive steps were also taken. Russia managed to drop out of the war, although at the cost of great losses and concessions. Economically controversially, but humanly justifiable measures were taken, for example, free education and health care, as well as the 8-hour work day were introduced. In the field of ethnic relationships, the right of a nation to self-determination up to secession and the formation of an independent state was proclaimed (this right remained only on paper during the Bolshevik dictatorship and eventually proved to be a time bomb). Echoing the French Revolution, there appeared the abolition of social estates, titles, and ranks, and the establishment of the only title for all, “the citizens of the Russian Republic”. At the same time, women got equal rights as men. Besides, the church was separated from the state, and the school, from the church, which, however, was not meant to be the freedom of conscience.

Certainly, by no means all the Russians welcomed the Bolsheviks’ actions. In 1918, a full-scale and merciless civil war broke out in the country, and it was aggravated by foreign intervention. Lenin found himself in the thick of it. A series of attempts on his life was arranged. As a result of one of them, he was badly wounded, and this injury’s after-effects would apparently lead to his premature death. Who shot him, and who was behind the shooting has never been ascertained. Anyway, it gave the Bolsheviks occasion to unleash the “Red Terror” against their opponents.

Immediately after his recovery, Lenin took an active part in the Red Terror. His instructions on how to treat estate owners, “exploiter farmers”, industrial capitalists, priests, “bourgeois intellectuals” and other “enemies of the people” abounded with such recommendations as “shoot”, “hang”, “jail”, or “send to a concentration camp”. And yet, one should not over-demonize this executor of the ideas of philosophical materialism. Sometimes, he would gently warn his acquaintances, for example, former fellow students at Kazan University: “Leave here, otherwise I’ll arrest you”. For most eminent scientists and cultural figures, who opposed Bolshevik actions, instead of shooting, special “philosopher’s ships” were arranged, meant to carry them to “bourgeois democratic” countries.

And yet, mass actions against the new regime forced the Bolsheviks to back down, to a certain extent. In 1921, the “New Economic Policy” was introduced in Russia. Private property and market relations, although with lots of limitations, returned to the country. Suddenly, the Bolsheviks came to their senses and realized that the needed abundance of goods and services to be socialized under Communism could only be created under the odious “bourgeois” mode of production. But the peculiarity of such “capitalism” was that all the commanding heights in the economy should be retained in the hands of the Bolsheviks.

In those conditions, the role of the Bolshevik Party, which had been named the “Communist Party” after the October Revolution, was set to grow. In 1922, Josef Stalin was appointed its secretary general. He spearheaded the consolidation of power and the bureaucratization of the party apparatus. In doing so, he would decide many issues at his sole discretion. Lenin could not but notice these quite explicable, but still alarming trends. However, his health condition deteriorated to such a great extent that he was no longer able to exert any sizable influence on the course of events.

In his last works, written in periods between bouts of his disease, Lenin appeared not so irreconcilable and merciless as he had been before and disposed rather critical towards what was going on in Russia. He advocated an alliance with non-communists in various fields. He was worried about the bureaucratization of the party and state apparatus in the country, about Stalin’s and Trotsky’s cult of the leader, and also about their rivalry. He was anxious about Russia’s backwardness, not so much economic, but rather a cultural one. In this connection, he put forward a triune task: “industrialization, cooperation, and cultural revolution”.

“Industrialization,” according to Lenin, was meant to not only equip Russia’s economy with up-to-date technical basis, but also forge peasants, who were in great number in Russia, into proletarians. “Cooperation” was meant to encourage any voluntary integration of small property owners in agriculture. Finally, Marxism had always been treated by Lenin as the acmé of world culture. “Proletarian culture, – he maintained – must be the logical development of the store of knowledge mankind has accumulated under the yoke of capitalist, landowner, and bureaucratic society”, and “one can become a communist only when one has enriched one’s memory with a knowledge of all the riches produced by mankind”. Therefore the “cultural revolution” was aimed to “impart the supreme spiritual values to the working people”.

Lenin was respectful towards classical art. His favourite branch of art was music, the love for which had apparently been cultivated in him by his mother, who had played the piano quite well. Among his favourite composers there were Wagner, Beethoven, and Tchaikovsky. Well known is his opinion on Beethoven’s 23d piano sonata (which, however, he may well have confused with the 8th, but it makes little difference): “I know of nothing better than the “Appassionata” and could listen to it every day. What astonishing, superhuman music! It always makes me proud, perhaps with a childish naiveté, to think that people can work such miracles..!”

In autumn, 1923, Lenin underwent medical treatment at the “Gorki” estate near Moscow. Having felt some improvement in his condition, he asked his driver to take him to the city to have a look at his Kremlin flat. He was startled, when he opened the door: his flat had evidently been searched. His papers and other objects were in a mess, some of them missing. Lenin’s property had been overshadowed by the new Proprietor. Lenin felt very nervous, his breath hitched, he teetered, and the driver could narrowly catch him. On his return to Gorki, Lenin was hit by another paroxysm of the disease, from which he never recovered.

Lenin died on the 21st of January, 1924. Having learned of his death, his closest comrades wept like children. His dedication to philosophical materialism still failed to completely overshadow His purely human qualities. He never gave Himself credit for His leadership in the common cause and would oppose any attempts at establishing his personality cult. He enjoyed exceptional esteem, but He was not feared, and would be half-jocosely called only by His patronymic name, just “Ilych”, behind His back. Having come to power, He tried to avoid violence towards His worthy opponents; He would rather advise them to emigrate, saying: “I respect you, but you hinder me”.

Anyway, His cruelty towards His “enemies” would never be turned against His comrades, and, at bottom, His heart was overwhelmed with sympathy to all the “toiling and burdened ones”. He would never forget that Revolution was being accomplished for the sake of Man, although interpreted in a peculiar way. He dreamed of a “world where every neighbour is a friend”, and did all He could, within the historical limits He found Himself in, to make this dream come true.

So, in the person of Lenin, Matter, or the Body of Nature, reached Its incarnation. Philosophical materialism became a religion, although it was not yet developed into a full-scale religious cult. True, Lenin was given a superhuman posthumous tribute; pilgrims began to flock to His body, and the latter had to be embalmed. The position of a living Deity was bound to be taken by a man more primitive and fully free from “humanistic prejudices”, so the cult of the incarnated Matter would reach its climax under Stalin. Then it would be no longer necessary to “enrich one’s mind with the knowledge of all the treasures created by mankind”. It would be sufficient just to bow down unto this “historically limited” Image of God.

Finally, what conclusions can one draw from the deification of Nature’s Body and Its subsequent incarnation? What new features does this Attempt add to the Image of God being painted? Apparently, here lies a hint of the Divine Person abiding not amid those who are well-off, but, rather, amid the needy.

Шопенгауэр: глашатай Мировой Души

Этого философа, наряду с Гегелем и Марксом, можно считать основоположником одного 3-х основных направлений философии Нового времени – т. н. «иррационализма». В отличие «идеализма», полагающего в основу Мироздания «Разум», и от «материализма», признающего первичность «Плоти», философский иррационализм исходит из промежуточного, «непознаваемого» Начала Всего Сущего, издревле известного как «Мировая Душа».

Артур Шопенгауэр родился 22 февраля 1788 года в «вольном» городе Данциге (ныне Гданьск, Польша), входившем тогда в Польско-Литовское Содружество, в немецкой семье с голландскими корнями. Отец его был преуспевающим предпринимателем, при этом человеком культурным и образованным, поклонником Вольтера. Мать его была дочь министра и немного писательница.

В 1793 году, после захвата Данцига Пруссией, семья переехала в Гамбург. Затем Артура на некоторое время оставляют во Франции, а позже – в Англии, где он учится в различных пансионах. В 1805 году 17-летний Артур возвращается в Гамбург, где работает в конторе своего отца. В том же году его отец гибнет при невыясненных обстоятельствах, так что на Артура сваливается всё бремя ведения бизнеса.

Но юношей овладевает неодолимая тяга к знаниям. Он разрывается между долгом перед семьёй и необходимостью следовать зову Истины. Параллельно с управлением компанией он усиленно занимается самообразованием. Но вскоре он всё-таки продаёт бизнес, переезжает в Веймар – столицу Великого герцогства Саксен-Веймар, – где в то время живёт его мать, и готовится к поступлению в университет.

В 1809 году Артур поступает в Гёттингенский университет, который тогда находился в Королевстве Вестфалия, – сначала на медицинский факультет, а затем он переходит на философский. Но и этого ему показалось недостаточно. В 1811 году он переводится в Берлинский университет, расположенный в столице соседнего королевства – Пруссии. Там, в числе прочих, он слушает лекции знаменитого философа И. Г. Фихте, который пытался обожествить Субъект в противовес Субстанции. Там же в то время преподавал основоположник «либеральной теологии»  Ф. Д. Э. Шлейермахер, которой, в духе романтизма, определял религию как «интерес и вкус к бесконечности».

В 1813 году Берлин наводняют остатки наполеоновской армии, потерпевшей поражение в России. Шопенгауэр ищет более спокойного местопребывания. Он возвращается в Саксен-Веймар и поселяется в предместье Йены, где пишет свою диссертацию, посвящённую вопросам философии. В своей работе 25-летний философ позиционирует себя как последователь Канта. В то же время, отталкиваясь от Канта, он формулирует основные положения своего собственного философского учения.

Шопенгауэр преодолевает кантовский скептицизм путём переосмысления как Субъекта, так и «Вещи-в-Себе». Оба у него фактически образуют ещё один, «недостающий» Атрибут спинозовской Субстанции, Который становится Ея Natura Naturans. Полученное Первоначало, в отличие от Разума или Тела, есть собственно Жизнь, Которая в античности изображалась в виде «Мировой Души», а в философии Нового времени обычно определялась как «Мировая Воля». В отличие от Шеллинга, Шопенгауэр не отшатнулся от своего открытия и не вернулся к христианскому Богу. Напротив, он жадно ухватился за это «скользкое» Первоначало и определил Его более ёмко и, в то же время, более однозначно, как «Воля-к-Жизни».

Выдвижение Воли в качестве Начала Всего Сущего было поистине велением времени. Интересно, что Шопенгауэр начинает с того, к чему некоторые его старшие современники шли мучительно и долго. Фихте почти всю свою жизнь потратил на воздвижение своего «Абсолютного Субъекта», Который лишь в конечном счёте переродился у него в «разумную и животворящую Волю». Шеллинг же побывал и материалистом, и идеалистом, пытался объединить «Субъект» и «Объект», и даже выдвинул идею «Абсолюта», Который, по сути, оказался всё той же «Абсолютной Волей».

С 1814 по 1818 год Шопенгауэр живёт в столице Королевства Саксонии – Дрездене, где пишет книгу своей жизни – «Мир как Воля и Представление», в которой он развивает идеи, изложенные в его диссертации. Итак, Истинно Сущим Шопенгауэр полагает Волю-к-Жизни, Которая есть не Разум, и не Тело, а некое всеобщее неодолимое и безотчётное Стремление, или Желание. В силу ограниченных возможностей человеческого восприятия, Мировая Воля представляется Человеку как «Природа», Которая есть не что иное, как опредмеченная Воля, Ея Отображение, Ея Откровение.

Шопенгауэр отвергал Гегеля и считал его шарлатаном. Он утверждал, что Мировая Воля не имеет ни смысла, ни цели. Тем не менее, он не мог избежать гегелевского влияния: он полагал свою Волю развивающейся и даже признавал противоречие как источник Ея развития. По его словам, Она пребывает в «раздоре» с Самой Собой и настолько же утверждает Себя, настолько и отрицает. Для Шопенгауэра, развитие Мировой Воли – это достижение всё большей степени Ея самопознания. Соответственно, развитие, наблюдаемое в Природе, для него было ничем иным, как проявлением развития Мировой Воли. В этой связи, он различает 4 ступени овеществления Мировой Воли: стихийныя силы Природы (1), растительный мир (2), животный мир (3), и Человек (4). И всё же высшей формой овеществления Воли Шопенгауэр считает «платоновския идеи», или, говоря более современным языком, понятия вещей.

Признавая первичность Мировой Воли (Души), Шопенгауэр неизбежно сталкивается с определёнными трудностями. С одной стороны, он вынужден признать наличие жизни в неживой Природе. С другой стороны, он не может убедительно объяснить появление разумности, которая при таком рассмотрении вещей выступает как некий «излишек». Строго говоря, для Мировой Воли разумность вообще не нужна. Поэтому, с одной стороны, Человек выступает как высшее проявление Воли, как Разумная Воля. С другой стороны, чем разумнее, чем развитей Человек, тем более он чувствует свою уязвимость и «ненужность», тем острее он чувствует абсурдность всего происходящего в этом мире, где властвует неразумная, необузданная Воля.

Жизнь человеческая, с точки зрения Мировой Воли, представляет собой чреду исполнимых и неисполнимых желаний, которые могут быть как осознанными, так и неосознанными. Исполненное желание через некоторое порождает новую жажду, а неисполненное или неисполнимое (или неосознанное) желание ложится на человека тяжким бременем. Но если даже Человеку удаётся исполнить все свои желания, то тогда им овладевает скука от пресыщения. Впрочем, какой бы ни была жизнь Человека, она в любом случае, представляет собой трагедию, ибо она всегда заканчивается смертью. В общем, Шопенгауэр приходит к выводу, что жизнь Человека, в основе своей, есть страдание. Таким образом, Шопенгауэр, хотя и не вернулся в лоно христианства, зато он решительно двинулся в сторону буддизма.

Какой же выход Шопенгауэр предлагает из ситуации, в которую он поместил Человека? Здесь, похоже, он идёт на попятную. Шопенгауэр выступает против того, чтобы дать волю Воле, тем более против того, чтобы взрастить Её до «Воли-к-власти». Напротив, опять же в духе буддизма, он в качестве решения предлагает подавление своей индивидуальности, т. е. своего рода «нирвану». Прежде всего, это «отказ от желаний», иными словами, аскетизм. В этом же русле может быть полезным «сострадание» – отождествление своей страждущей воли и таковой других людей и животных, что приводит к известному «самоотречению».

Есть и другие способы отдохновения от ненасытности Воли. Например, наука. Здесь Человек выступает как Учёный: Он отвлекается от Своих желаний и отождествляет Себя с Субъектом научного познания. Он здесь восходит от вещей к их понятиям. Более того, Он может целиком погрузиться в сферу чистых понятий, как в виде фундаментальной науки, так и идеалистической философиии. Чистые идеи, хотя также представляют собой овеществлённую Волю, но являются высшим, утончённым Ея проявлением. Так что увлечение ими делает Человека как бы свободным от желаний, незаинтересованным наблюдателем.

Ещё один путь избавления связан с восприятием произведений искусства и вообще с восприятием чего-либо прекрасного. В этом случае, человек, опять выступает в качестве бескорыстного созерцателя, если, конечно, предмет его восприятия не связан с возбуждением каких бы то ни было плотских желаний. По сути, это постижение тех же самых «идей», но только в образах. Высшим видом искусства Шопенгауэр считал музыку. По его мнению, она, в отличие от других искусств, выражает не идею, а непосредственно саму Мировую Волю. Причём находясь под воздействием музыки, слушатель остаётся незаинтересованным созерцателем: получая представление о Воле «из первых рук», он, тем не менее, не попадает под воздействие собственно Воли. Поэтому Шопенгауэр считал Музыку наиболее полным, хотя и образным, изложением своей философии.

Но как бы Человек ни старался уйти из-под влияния Воли, жизнь его всегда является трагедией, ибо она всегда заканчивается смертью. Впрочем, всё не так безнадёжно. Хотя Человек смертен, однако Воля бессмертна. Можно сказать, что Человек бессмертен в своей воле: это всегда «Я», Которое всегда чего-то хочет. По сути, это и есть признание бессмертия Души, но, конечно же, Души не индивидуальной, а всё той же Мировой Души, вочеловеченной в различных индивидах. Такое толкования бессмертия Души Шопенгауэр называл «палингенезией».

В 1818 году Шопенгауэр уезжает в Италию. Там он знакомится с памятниками истории и культуры, читает итальянских поэтов, посещает оперу. После Дрездена с его знаменитыми художественными собраниями саксонских курфюрстов, Италия его поразила, прежде всего, богатством античного наследия. Конечно, Шопенгауэр был хорошо знаком с античными авторами, но здесь он увидел воочию остатки того, что служило им источником вдохновения.

Его книга «Мир как Воля и Представление» была издана в 1819 году. Однако она расходилась плохо, и ввергла Шопенгауэра в значительные расходы.

С 1820 года Шопенгауэр начинает преподавать в Берлинском университете. Однако лекции его не пользовались популярностью: в соседней аудитории вещал Гегель, так что все почти поголовно были помешаны на его диалектике, и никому не было дело до какой-то непонятной «Воли». Как уже было сказано выше, Шопенгауэр тоже не мог избежать влияния Гегеля, хотя и не хотел в этом признаться: ведь его «Воля» фактически развивается по тем же законам, которые открыл Гегель. Просто у Гегеля этот Закон был представлен, так сказать, в чистом виде, а именно, как Разум.

В 1833 году Шопенгауэр уезжает из Берлина, спасаясь от эпидемии холеры. В конечном счёте, он осел во Франкфурте-на-Майне, где он практически безвыездно жил  в течение последних 27 лет своей жизни. Он вёл размеренный образ жизни: играл на флейте, выгуливал своих собак, обедал в ресторане, узнавал политическия новости из «The London Times», а по вечерам посещал театры. Основное своё время он посвящал чтению книг, всё более увлекаясь древнеиндийской культурой: в конечном счёте, его настольной книгой стали «Упанишады» в латинском переводе. За это время он пишет несколько небольших работ, которыя поясняли и развивали отдельные положения его философского (и по сути религиозного) учения. Тогда же выходит 2-е издание его книги «Мир как воля и представление», которое дополняется 2-й томом, содержащим разъяснения и комментарии к 1-му.

В 1851 году издаётся его произведение «Парерга и Паралипомена» (включения и изъятия), которое имело подзаголовок «Отдельные, но систематически распределенные мысли о разного рода предметах». Здесь Шопенгауэр уже как будто не был озабочен развитием своего учения или даже просто изложением оного.

Здесь содержались афористичные, часто парадоксальные рассуждения о человеческой жизни. Можно сказать, что философия здесь излагается в форме, более пригодной для потребления в литературных салонах, чем среди академической общественности. И это в немалой степени способствовало росту известности Шопенгауэра. Но, как ни странно, именно такой стиль оказался вполне подходящим для изложения философии Воли-к-Жизни. Недаром он вскоре будет перенят преемником Шопенгауэра – Ф. Ницше.

В 1859 году, ободренный возросшим интересом к своим трудам, Шопенгауэр осуществляет последнее, 3-е издание своей основополагающей книги – «Мир как воля и представление». В предисловии к нему философ прозорливо отмечал: «Если я наконец, добился успеха и получил удовлетворение в конце своей жизни, глядя на начало влияния моих идей, то только от надежды на то, что влияние это будет увеличиваться тем дольше, чем оно запоздало в начале».

Шопенгауэр скончался 21 сентября 1860 года, дожив до 72-х лет. Своё имущество он завещал прусским военнослужащим, пострадавшим при подавлении ими революции 1848 года. В этом последнем акте своей индивидуальной воли он указал направление, в котором будет воплощаться пробуждённая и обожествлённая им Мировая Воля-к-Жизни.

Arthur Schopenhauer: a herald of the World Soul

This philosopher, who, along with Hegel and Marx, can be considered the founder of one of the three major trends of the philosophy of Modern Times, the so called “irrationalism”. In contrast to “idealism” positing Reason as the foundation of the Universe, and to “materialism” recognizing the primacy of “Body”, philosophical irrationalism proceeds from the “medial”, “unknowable” Origin of Whatever Exists, referred to from of old as the World Soul.

Arthur Schopenhauer was born on February 22nd, 1788, in the free city of Danzig (now Gdansk, Poland), then part of the Polish-Lithuanian Commonwealth, into a German family having Dutch roots. His father was a well-to-do entrepreneur and a cultured and educated person at that, an admirer of Voltaire. His mother was a city senator’s daughter and a bit of a writer.

In 1783, after Prussia’s annexation of Danzig, the family moved to Hamburg. Thereafter, Arthur was left for some time in France, then in England, where he studied at various boarding schools. In 1805, the 17-year old Arthur returned to Hamburg, where he worked at his father’s office. That same year, his father died under obscure circumstances, so the entire burden of doing business fell upon Arthur.

In the meantime, an irresistible thirst for knowledge took hold of the youth. He struggled to cope with his family duties and to respond to the call of Truth. In parallel with running the company, he engaged intensively in self-education. Eventually, he did sell the business and moved to Weimar, the capital of the Great Duchy of Saxe-Weimar, where his mother lived at the time, and started preparing himself for university.

In 1809, Arthur entered the University of Göttingen, which was then situated in the Kingdom of Westphalia. First, it was the faculty of medicine, but soon he moved to the faculty of philosophy. But this seemed not enough for him. In 1811, he transferred to the University of Berlin located in the neighbouring kingdom of Prussia’s capital city. There, he attended, among others, lectures delivered by the famous philosopher J. G. Fichte, who tried to deify Subject to counterbalance Spinoza’s Substance. Also there, one could find among the lecturers the founder of “liberal theology” F. D. E. Schleiermacher, who, in the spirit of romanticism, would determine religion as a “sense and taste for the infinite”.

In 1813, Berlin was flooded with the remains of the Napoleonic army, which suffered a defeat in Russia. Schopenhauer looked for a quiter place to live in. So, he returned to Saxe-Weimar and settled in Jena suburbs, where he wrote his dissertation, devoted to philosophical issues. In his work, the 25-year old philosopher was positioning himself as I. Kant’s follower. At the same time, proceeding from Kant, he formulated the main tenets of his own philosophical teaching.

Schopenhauer overcame Kantian skepticism by reinterpreting both Subject and the “Thing-in-Itself”. For him, Both actually form yet another, “missing” Attribute of the Spinozian Substance, Which becomes Its Natura Naturans. The resulting Arche, in contrast to Mind or Body, is Life proper, Which in antiquity had been featured as the “World Soul” and Which in the philosophy of Modern Times was more commonly known as “World Will”. Unlike Schelling, Schopenhauer did not shrink from his discovery and did not return to the Christian God. Instead, he seized on this precarious Arche and termed It more concisely and definitely, as “Will-to-Live”.

Positing “Will” as the Arche, or the Basis of whatever exists, was really the call of the times. Interestingly, Schopenhauer started with what some of his elder contemporaries had been arriving at painfully and slowly. Fichte had spent almost all his life erecting his “Absolute Subject”, Which, in the end, had regenerated into the “rational and life-giving Will”. As for Schelling, he had been through materialism and idealism, tried to unite “Subject” and “Object”, and even put forward the idea of the “Absolute”, Which, again, had effectively, appeared to be the same “Absolute Will”.

From 1814 to 1818, Schopenhauer lived in Dresden, the capital of the Kingdom of Saxony, where he wrote the book of his life, “The World as Will and Representation”, in which he elaborated the ideas stated in his dissertation. Thus, Schopenhauer posited as What Truly Exists the Will-to-Live, Which is not Mind, and not Body, but some universal, insuperable, and instinctive Drive, or Desire. Due to Man’s limited perceptual capacities, the universal Will appears before Man as “Nature”, that is, as a “Representation”. But, in truth, Nature is objectified Will, Its projection, Its revelation.

Schopenhauer would reject Hegel and call him a charlatan. He argued that the universal Will had neither sense, nor purpose. Nevertheless, he could not avoid Hegel’s influence and posited his Will as developing and even having contradiction as its driving force. In his words, It abides in “discord” with Itself, and asserts Itself just as well as It negates Itself. For Schopenhauer, the development of the universal Will manifests itself in achieving higher degrees of Its self-cognition. Respectively, the development observable in Nature was for him nothing but the manifestation of the universal Will’s development. Here, Schopenhauer discerns 4 stages of the Will’s objectification: elemental forces (1), the vegetable kingdom (2), the animal kingdom (3), and the Human (4). And yet, Schopenhauer regards as the supreme form of Will’s objectification “Platonic ideas”, that is, the notions of things, or, to put it bluntly, Mind.

Recognizing the primacy of the Cosmic Will (Soul), Schopenhauer was inevitably faced with certain difficulties. On the one hand, he had to admit the presence of life in inanimate nature. On the other, he could not convincingly explain the emergence of rationality, which, in such a context, appeared to be superfluous. Strictly speaking, the universal Will does not need rationality. Therefore, on the one hand, Human appears as the supreme manifestation of Cosmic Will, as a conscious Will. On the other hand, the cleverer and more developed the human, the more he feels vulnerable and irrelevant, the more acutely he feels the absurdity of all that goes on in this world, where an unreasonable and unruly Will holds sway.

Human life, from the viewpoint of Will, represents a series of practicable and impracticable desires, which can be conscious or unconscious. A fulfilled wish after some time will generate new thirst, while an unfulfilled or impracticable (or unconscious) desire weighs Man down or even completely crushes Him. But should He manage to have all his wishes fulfilled, then the boredom of satiety creeps over Him. However, whatever life Man may have, it is, in any case, a tragedy, for it always ends in death. Generally, Schopenhauer comes to the conclusion that life is basically suffering. Thus, although he failed to return to the womb of Christianity, he decisively approached Buddhism.

What way out does Schopenhauer suggests of the situation he has placed Man? It looks like he backs down at this point. Schopenhauer recommends not to let the Will go, and not to yield to It, and, the more so, he would object expanding It to the “Will-to-Power”. On the contrary, again in the spirit of Buddhism, he suggests a “nirvana” of sorts. First of all, it is “renunciation of desires”, in other words, asceticism. Also along this vein there is “compassion”, i. e. identifying the person’s passionate Will with that of other people and animals, which may result in certain “self-denial”.

There are other means, though, of reposing from the insatiable Cosmic Will. For example, it may be science. Here, Man comes out as Scientist. He gets distracted from His wishes and identifies Himself with the Subject of knowledge. He ascends from things to their notions. Moreover, He can completely absorb Himself in the sphere of pure notions, be it in the form of some fundamental science, or idealistic philosophy. Pure notions, although representing an objectified Will, are Its supreme, refined manifestation. So, Man’s ardour for them makes Him a disinterested observer, free from His carnal desires.

Yet another way of deliverance is related to perceiving works of art and, generally, perceiving of whatever is beautiful. In this case, Human, again, appears as an unselfish contemplator, provided the object of His perception is not about provoking any carnal desires. In fact, it is the same conceiving of Platonic ideas, but only in images. Schopenhauer ranked music the highest among arts. In his view, it, unlike other forms of art, expresses not the notion, or idea of, but directly the Cosmic Will Itself. Paradoxically, even if being carried away by music, the listener never falls under the action of the Will proper; getting the “first-hand” idea of the Will, He, nevertheless, remains an uninterested perceiver. That is why Schopenhauer considered music to be the most complete, although figurative, exposition of his philosophy.

But however may Human struggle to avoid the action of Will, His life always represents a tragedy, for it always ends in death. And yet, everything is not so hopeless. Although Human is mortal, Will is immortal. You may say that Human is immortal in His Will, meaning that He is always “I”, Which always wants something. As a matter of fact, it is tantamount to the recognition of the immortality of the Soul. The only difference is that it is not the individual soul that is meant here, but the same Cosmic Soul, Which is incarnated in various individuals. Schopenhauer termed such an interpretation of the immortality of the soul “paligenesia”.

In 1818, Schopenhauer went to Italy. There, he familiarized himself with historical and cultural monuments, read Italian poets, visited opera houses. After Dresden with its famous art collections of the Electors of Saxony, Italy amazed him, first of all, by the richness of antique heritage. Of course, he was well acquainted with antique authors, but this time he saw with his own eyes the remnants of what served as a source of inspiration for them.

In 1819, his book “The World as Will and Representation” was published. But it was selling poorly, and Schopenhauer incurred considerable losses.

From 1820 on, Schopenhauer taught at the University of Berlin. But his lectures were in disfavour. There was Hegel teaching in the neighbouring auditorium, so nearly everyone was crazy about his dialectics, and no one cared about some obscure “Will”. Nevertheless, Schopenhauer himself could not avoid Hegel’s influence, although he would not admit it. His “Will” was virtually developing in accordance with those very laws that Hegel had discovered. The difference being that Hegel presented this Law, so to speak, in Its pure form, that is, exactly as Mind.

In 1833, Schopenhauer moved from Berlin, escaping a cholera epidemic. Eventually, he settled in Frankfurt-am-Main, where he lived nearly without a break over the last 27 years of his life. He led a quiet life: played the flute, took his dogs for a walk, dined at a restaurant, got political news from The London Times, and attended theaters in the evenings. He devoted the bulk of his time to reading books, eventually becoming keen on the ancient Indian culture, with the Latin translation of The Upanishads as his handbook. During that period of time, he wrote a number of miner works, which clarified or elaborated various aspects of his philosophical (and, effectively, religious) teaching. In the meantime, the 2nd edition of his book “The World as Will and Representation” came out – it was supplemented with a second volume, containing elucidations and comments to the 1st one.

In 1851, his work “Parerga and Paralipomena” (inclusions and omissions) was issued, subtitled “Stray, yet systematically arranged thoughts on a variety of subjects”. Here, Schopenhauer seemed to be not at all concerned with elaborating his teaching or even just re-stating it. The book contains aphoristic, often paradoxical discourse on human life in general. One may say that philosophy is stated here in the form more suited for the consumption in literary salons, than among the academic community. And this contributed considerably to the growth of Schopenhauer’s popularity. Strange as it might seem, it was exactly the style, which proved most appropriate to express the philosophy of Will-to-Life. Not without reason, it was subsequently taken over by Schopenhauer’s successor, F. Nietzsche.

In 1859, encouraged by the growing interest to his works, Schopenhauer undertook the last, 3d edition of his pivotal book, “The World as Will and Representation”. In the preface thereto, he sagaciously noted: “If I have, at last, achieved a success and got satisfaction in the end of my life, looking at the start of my ideas’ influence, it is only thanks to the hope that this influence will be growing even longer, than it was late in the beginning”.

Schopenhauer died on September 21st, 1860, having lived up to 72 years. He bequeathed his property to Prussian soldiers, who had been injured when suppressing the 1848 revolution. This last act of his individual will showed the direction, in which the woken and deified by him Will-to-Life was going to incarnate Itself.