Детство

Счастливая, невозвратимая пора…

Л. Н. Толстой

детствоДетство моё было темно и безотрадно. Преобладающим моим ощущением тогда была тоска. Порой мне казалось, что всё, что со мной происходит, – это тяжёлый сон, и когда-нибудь я проснусь в некоей солнечной стране, среди любящих и понимающих людей.

Когда большевики прогнали «помещиков и капиталистов», доходные дома и особняки в центре Москвы были заселены рабоче-крестьянским людом, а также евреями. В одном из таких домов (вернее, в одной из общих квартир, созданных в одном из таких домов) и прошло моё детство. Ещё вернее, оно прошло в детских яслях, в детских садах, а, начиная со школьного возраста, в группе продлённого дня, в музыкальной школе и в пионерских лагерях. Так что, по сути, комната в этой квартире была лишь одним из пристанищ, где у меня было своё «койко-место».

Что касается моего социального происхождения, то оно было «из служащих». Родители мои были военными врачами. Мой отец погиб на полигоне, когда мне было два месяца, и в комнате, помимо меня, ещё жили моя мать, мой брат и моя Домбабка по материнской линии. Дом, где располагалась наша общая квартира, считается памятником архитектуры в стиле модерн. Это так называемый дом-улитка[1], венчавшийся «рогами[2]», которые я принимал за минареты. В доме имелось парадное, а также не менее внушительный чёрный ход, на который был выход через кухню и через который мы обычно выносили помойку.

Переулок, где находился наш дом, назывался Подсосенским. До пришествия большевиков это был Введенский переулок – по названию церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, что под сосенками. Происхождение названия этого переулка оставалось тайной до времён перестройки, хотя моя мать как-то Хрампризналась мне, что в упомянутую церковь, до её закрытия, её водила её бабушка. Здание церкви сохранилось, хотя выглядело обшарпанным, и в нём располагался завод электроизделий (сейчас эту церковь отреставрировали, и она вновь действует).

Lesha_4Мой прадед по материнской линии – из ярославских крестьян. До большевистской революции он работал приказчиком в магазине «Мюр и Мерилиз» (впоследствии ЦУМ)[3], и среди его клиентов были многие знаменитости, в том числе  Л. Н. Толстой (в нашей семье до сих пор хранится сытинское издание[4] его произведений). У прадеда был собственный дом на Бабьем городке. Его жена – моя прабабка –  была из крепостных, уроженка подмосковной деревни Перхушково.

Lesha_2У меня в роду были не только крестьяне. Мой дед по материнской линии происходил из княжеского рода, к тому же владевшего обширной недвижимостью, в том числе, в Москве. Впрочем, об этом я узнал случайно, ибо быть потомком «эксплуататорских классов» при большевиках было небезопасно.

Мой отец – уроженец Черниговской губернии. Во время Столыпинских реформ[5] его семья переехала в Сибирь, где их фамилия, как это принято в Сибири, стала оканчиваться на «-ых». Он окончил бухгалтерский техникум, а затем медицинский институт. Мой отец был всесторонне развитым человеком: он прыгал с парашютом, имел разряд по шахматам, интересовался вопросами философии. Он работал военврачом, но тяготился воинской службой и всегда мечтал открыть свою частную клинику (что было невозможно в условиях коммунистической России).

Моя мать также окончила медицинский институт, какое-то время была врачом полка в Бурят-Монгольской республике (там же она и познакомилась с моим отцом), затем работала в Москве. В общем, по отцу я – вольный хлебопашец, а по матери – барин и холоп (впрочем, моим «метафизическим» отцом всё же следовало бы признать В. И. Ленина, родство с которым наиболее ярко проявилось у меня в юношеские годы и которое к тому же своеобразно отображается в моей фамилии).

Москва конца 1950-х – начала 1960-х годов, точнее, её «историческая часть» была тихой и патриархальной. Машин было мало, и в ходу ещё был гужевой транспорт. Пролегавший поблизости Покровский бульвар был местом для отдыха и гулянья; на лавочках сидели старушки, а студенты зубрили свои лекции. Вдоль бульвара ходили трамваи. Они были двух видов: приземистый одновагонный и высокий двухвагонный. Чтобы приводить трамвай в движение, вагоновожатый резко крутил ручку контроллера.

Рядом с Покровским бульваром находился сад Милютина[6], где в тёплое время года выдавали шашки и шахматы, а зимой там работала секция фигурного катания. Был там и летний концертный зал (правда, я не помню, чтобы кто-то когда-либо там выступал). Недалеко от сада Милютина находилась музей-квартира художника В. Н. Пчёлина (впоследствии, уже будучи юношей, я посетил эту квартиру и даже играл на рояле для её хозяйки – Елизаветы Васильевны).

За Покровскими воротами располагался Чистопрудный бульвар. Там, на пруду, летом плавали лебеди, а в зимнее время устраивался каток. Рядом с Чистопрудным бульваром находился кинотеатр «Колизей»; там было несколько залов и до начала сеанса перед собравшейся публикой выступали артисты эстрады. Перед сеансом там также показывали журналы: сатирический – «Фитиль» и общественно-политический – «Новости дня» (впоследствии в здании кинотеатра разместился театр «Современник»).

Чтобы покататься на лыжах, я обычно ездил в Измайловский лес, куда я добирался на метро от станции «Курская». Эта станция находилась на Садовом кольце, где много домов было построено после Второй мировой войны немецкими пленными. Моя мать вспоминала, как по квартирам ходили оборванные немцы, прося милостыню и выговаривая лишь одно слово: «хлеп».

Коммунисты упразднили частную собственность в России. Тем не менее, у крестьян допускалось «личное подсобное хозяйство», а в Москве допускались частники иного рода – чистильщики обуви.  Они занимались не только чисткой, но и починкой обуви, а также продажей сопутствующих товаров – стелек, шнурков и гуталина.  Их кабинки довольно часто можно было встретить на оживлённых  улицах. Москвичи называли их «армяшками», хотя, на самом деле, это были ассирийцы.

В районе Покровских ворот обретался юродивый Митя, обвешанный значками и орденами (впоследствии его найдут повешенным на чердаке одного из домов). На улицах можно было видеть точильщиков, выкрикивавших: «Ножи-ножницы точить кому», а по квартирам ходили молочницы, разносившие молоко и молочные продукты из ближнего Подмосковья. Все знакомые нашей семьи жили в шаговой доступности, так что в гости мы ходили, да и сами принимали гостей довольно часто.

Житьё в общей квартире таило в себе целый букет неповторимых ощущений. Главной достопримечательностью нашей квартиры, наверное, был телефон: он висел на стене, и разговаривать можно было только стоя (что, впрочем, не препятствовало длительным разговорам). Главным оратором здесь выступала Ревекка Евелевна. Своим гортанным, всепроникающим голосом она обычно вещала на идише[7], иногда переходя на русский, как, например: «Броня, ты совсем забыла еврейский язык». Но подходить к телефону она не любила: проходя мимо звонящего телефона, она обычно ускоряла шаг, приговаривая: «Не слышу, не слышу…»

Длинный коридор нашей квартиры одним концом переходил в кухню, другим же упирался прямо в дверь комнаты, где жила наша семья. Вероятно, по этой причине Ревекка, которая жила в соседней комнате, иногда «промахивалась». Тогда можно было наблюдать такую картину: наша дверь внезапно отворяется, входит Ревекка в своих вогнуто-выпуклых очках и с ночным горшком на вытянутой руке, недоумённо оглядывается и вопрошает: «Куда это я попала?»

Холодильники были редкостью, и мы пользовались холодным чуланом, где у каждой семьи была своя полка. Телевизора в нашей семье также не было, и я просился к соседям, чтобы его посмотреть (тогда там была единственная программа, транслируемая с телебашни на Шаболовке, начиная часов с четырёх дня и кончая полуночью).

Радиоточка была в каждой комнате, и радиовещание производилось с 6 часов утра до полуночи. Недобитая русская интеллигенция ещё сохраняла свои позиции на Всесоюзном радио. Благодаря этому обстоятельству, помимо красной пропаганды, там нередко можно было услышать высочайшие образцы классической музыки (особенно когда умирал какой-нибудь из коммунистических вождей). Немало внимания уделялось и популяризации оной: среди взрослых этим занимался музыковед К. Х. Аджемов, а среди детей – композитор Д. Б. Кабалевский. Кроме того, на радио была замечательная передача «Театр у микрофона», где транслировались пьесы великих драматургов в исполнении великих  артистов – В. Пашенной, П. Массальского, М. Прудкина, М. Бабановой и др. Великолепны были и детские передачи, «душой» которых был Н. В. Литвинов. То были остатки великой русской культуры.

Помимо радиоточки у нас ещё был граммофон, заводившийся вручную, с пластинками на 78 оборотов в минуту, на которых были записаны в основном песни советских композиторов. Упадок культуры, который я застал, хорошо прослеживается на примере нашей семьи: если моя бабка, воспитанная до Большевистской революции, ещё напевала отрывки из оперных арий, то моя мать уже довольствовалась опереттой. Так что «песни советских композиторов» явились очередной ступенью этого упадка. Да, то был закат культуры Нового времени. Тогда я не мог предположить, что когда-нибудь мне удастся собрать её воедино и преобразовать в абсолютное Знание.

Несмотря на усиленное питание и тщательное укутывание, я часто болел. Тогда к нам приходила наша участковая врач Циля Александровна и выписывала мне тетрациклин.

Детский сад, куда меня водили, считался престижным. У нас были дети из находившихся неподалёку индийского и иранского посольств. Индийские дети – Шанкар и Сэкар – были увешаны золотыми цепочками и медальонами, и от них пахло благовониями. Они были очень дружелюбны и иногда угощали нас плодами манго. Иранский мальчик – Хосрэ, напротив, был дик и нелюдим: он обычно уединялся в каком-нибудь закутке, где  выл и лаял (впрочем, приходивший  за «Хосриком» папа был милым и интеллигентным человеком).

Воспитательница наша была полуграмотная баба, которая, если что было не по ней, кричала: «Тьфу, холера тебя возьми!» Летом мы с детским садом выезжали на загородную «дачу». Там была нянька, которая, чтобы нас «убаюкать», твердила: «На правый бок, руку под штоку». А если мы плохо себя вели, нас в одних ночных рубашках выгоняли на двор, где жила злая собака и где мы ходили по кругу, пока не утихомиримся.

Между прочим, колготок тогда не было. Как девочки, так и мальчики днём носили лифчики, к которым  с помощью резинок пристёгивались чулки.

Конечно, мою домашнюю обстановку я бы не назвал благополучной. Но как же я ненавидел обстановку казённых детских учреждений: все эти шкафчики для одежды и обуви, выстроенные в ряд, этот запах хлорки и дерьма, доносящийся из туалета, к которому присоединялся не менее тошнотворный запах еды, доносившийся из столовой! Я находил относительное отдохновенье лишь, когда я оставался один в своей кровати, когда я мог предаться слезам или каким-то неведомым воспоминаниям и когда я слышал, как где-то высоко в небе гудит самолёт, как этот звук становится всё более низким и, наконец, полностью истаивает.

В одно из моих таких «забытий» меня зверски искусал один мой соясельник. Укусы его оказались столь вредоносными, что официальная медицина не смогла мне помочь. Тогда моя мать увезла меня в дальнюю деревню к знахарке, где меня лечили народными средствами  и отпаивали козьим молоком.

Уже в детском саду особое внимание уделялось воспитанию коллективизма. Если кто-нибудь осмеливался словом или делом выделиться из общей массы, то ему (в данном случае – ей)  хором  говорили: «Надя выскочка».

Коммунистическая идеология по-своему преломлялась в детском сознании. В частности, мы обменивались впечатлениями о посещении Мавзолея, где рядом с Лениным ещё лежал Сталин. Большинству Сталин нравился больше, поскольку он был в мундире генералиссимуса, украшенном орденскими колодками, над которыми красовались золотые геройские звёзды.

Среди детсадовцев имели хождение «политические стихи», как например:

  • Внимание, внимание
  • Говорит Германия:
  • Сегодня под мостом
  • Поймали Гитлера с хвостом.

Особо смелые иногда варьировали последнюю строчку, произнося шёпотом:

  • Поймали Ленина с хвостом.

По радио часто говорили о «марксизме-ленинизме». Но я был уверен, что речь здесь шла о «фашизме-ленинизме», поскольку фашисты, по моим представлениям, были «ленивые».

На обед в детском саду у нас обычно был рисово-молочный суп, а также картофельное пюре и баклажанная икра. О том, куда девалось мясо, можно было догадаться, если подойти к зданию детского сада после рабочего дня, когда заведующая детским садом и воспитательница выходили с плотно набитыми сумками.

Пищевые продукты (равно как и промтовары) тогда были в дефиците. Поэтому среди местных жителей была налажена система оповещения. Например: «гречку дают в Сером», или «докторскую колбасу дают в Стеклянном», или «ацидофилин дают у Немых», или «творожные сырки дают в Рабочей Москве». Очереди в магазинах были длинные, и, чтобы сэкономить время, мы иногда кооперировались с соседями: кто-то стоял в очереди в кассу, а кто-то – к прилавку.

Дефицит информации с лихвой восполнялся слухами. Один из таких слухов был связан с реальным персонажем – серийным убийцей Ионесяном по кличке «Мосгаз». О нём сложили целую поэму, перефразировав известное стихотворение С. Маршака:

  • Сыщики ищут, ищет милиция,
  • Ищут дружинники в нашей столице,
  • Ищут давно, но не могут найти
  • Дядю какого-то лет тридцати…

На следствии Ионесян признался, что на злодеяния его вдохновил роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Слава Богу, до нашей квартиры «Мосгаз» не добрался, но страху на нас нагнал порядочно.

Несмотря на усиленно внедряемую коммунистическую топонимику, жители нашего района упорно придерживались старых названий в отношении не только магазинов, но также улиц и переулков. Они говорили: Воронцово Поле, Покровка, Маросейка, Яковлевский, Малый Казённый, Большой Казённый, хотя все эти улицы и переулки уже давно были переименованы и носили имена Обуха, Чернышевского, Б. Хмельницкого, Елизаровой, Мечникова и Гайдара.  Однако Подсосенский переулок, где я жил, никто не называл Введенским, и никто не помнил, что он когда-то так назывался (он был переименован в 1922 году).

«Костяк» нашего уголка старой Москвы составлял Лялин переулок, некогда названный в честь одного из местных домовладельцев и почему-то не переименованный. Там же находилась знаменитая 10-я «французская» школа, где мне так и не довелось учиться.

Моим первым школьным учителем была «строгая, но справедливая» Эдвиль Исааковна. Закончив объяснение урока, она обычно спрашивала: «Ну, дети, может быть, что-нибудь вам непонятно?» Если же кто вдруг осмеливался задать ей какой-нибудь вопрос, то она, испепеляя «наглеца» своими жгучими очами, говорила: «А где ты был, когда я объясняла? Садись, два!» Или же как-то раз на продлёнке, когда мы сели делать уроки, она вдруг заявила: «А давайте-ка сегодня не будем делать уроки!» Что тут началось! От радости все повскакали из-за своих парт и закричали: «Ура!», а рыжая толстушка Марина Каплун прыгала и хлопала в ладоши. Эдвиль несколько времени смотрела на всё это безобразие, а затем подытожила: «Я вижу, что вы не умеете себя вести. Будем делать уроки!»

Писȧли мы перьевыми ручками, Их мы макали в чернильницы, для которых в партах были устроены гнёзда, и в которые уборщица каждое утро заливала чернила. Во избежание клякс приходилось пользоваться промокашками и перочистками. С  другой стороны, почти все мы научились красиво писать, и «нажим – волосная линия» стало для нас непреложным правилом. В рамках «эстетического воспитания» в конце каждого домашнего задания мы рисовали «бордюр», т. е. орнамент, состоящий из геометрических фигур, раскрашенных различными цветами. Но больше всего мы любили киноуроки, когда мы перемещались из классной комнаты в небольшой кинозал, где «киноурокина тётя» крутила нам научно-популярные фильмы.

Это была так называемая хрущёвская оттепель. Ещё кое-где висели портреты Сталина (как, например, на выходе из метро «Арбатская»), но борьба с культом личности уже велась вовсю. В этой связи в народе шутили: «Культ личности – это когда один презирает всех; борьба с культом личности – это когда все презирают одного; результат борьбы с культом личности – это когда все презирают всех».

Про Хрущёва[8] ходило много анекдотов. Вот некоторые из них.

  • – В каком кармане Хрущёв носит расчёску?
  • – Зачем ему расчёска: он же лысый.

Говорят, что по ночам можно видеть, как вокруг Мавзолея Ленина ходит Хрущёв с раскладушкой[9].

  • В Лувре Хрущёв спрашивает:
  • – А это что за ж…а с ушами?
  • Ему отвечают:
  • – Это зеркало, Никита Сергеевич.

При Ленине, как в метро: кругом темно, впереди свет. При Сталине, как в трамвае: одни сидят, другие трясутся. При Хрущёве, как в самолёте: один правит, остальных тошнит.

Во время Карибского кризиса[10] обстановка в Москве была апокалиптичной. Говорили даже, что будут раздавать таблетки, чтобы люди могли умереть безболезненно. Я умолял свою мать, чтобы она не выходила из дому, когда идёт «жёлтый дождь». Остряки же предлагали в случае атомной войны «накрыться белой простынёй и медленно ползти на кладбище». В конечном счёте, инстинкт самосохранения оказался сильнее идеологических и геополитических противоречий, и Хрущёв вывез свои ракеты с Кубы.

В дальнейшем руководство Советского Союза выдвинуло идею «мирного сосуществования различных общественно-политических систем» и взяло курс на «разрядку международной напряжённости»: ещё было живо поколение людей, знавших об ужасах войны не понаслышке. День Победы (9 мая) тогда не был собственно праздником: это был день памяти и скорби, и георгиевскими лентами никто не размахивал. Безумными в этой связи представляются заявления официальной российской пропаганды типа:  «превратим Америку в радиоактивный пепел», «дойдём до Брюсселя» или «можем повторить». Поистине, кого Бог хочет наказать, у того Он сначала отнимает разум. Нелепо ещё и то, что Россия восстаёт против своих естественных союзников, против Европы, неотъемлемой частью которой (несмотря на свою самобытность) она всегда являлась. Наши ветераны собирались в сквере у Большого театра, и у меня не повернулся бы язык спросить их, могут ли они «повторить».

В отличие от Дня Победы,  День Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина (19 мая) у нас отмечался с помпой: коммунисты заботились о своей «смене». На Красной площади проводился парад пионерских дружин, а на трибуне Мавзолея В.И. Ленина присутствовало высшее руководство нашей страны. В один из таких праздников я, в числе некоторых других примерных юных пионеров, был удостоен чести вручить букет цветов и коробку конфет упомянутому руководству. Я проворно взобрался на трибуну Мавзолея, протиснулся ближе к центру и со словами: «это Вам от московских пионеров» вручил указанные дары А.И. Микояну[11].

1966год_на_мавзолее

Новый год тогда праздновали только 1 января. 2-го уже был рабочий день, а у студентов начиналась зимняя сессия (каникулы были лишь у школьников). В новогоднюю ночь по телевизору показывали «На голубой[12] огонёк», где за столиками сидели различные знаменитости и передовики производства, перед которыми выступали известные артисты. Эта передача шла в прямом эфире, что было ещё одной приметой «хрущёвской оттепели». Правда, телевизоры тогда были чёрно-белые, они были не у всех и считались «предметом роскоши».

Осенью 1964 года Хрущёва «сняли» за «волюнтаризм». Начался брежневский «застой» (или, как это сейчас называется, «стабильность»). На  7 ноября[13] народ ходил хмурый и ворчал: «Без Хрущёва и праздник – не праздник». В самом деле, все уже привыкли к его грубоватым шуткам и необычным выходкам. Но теперь уже никто не показывал американцам кузькину мать, не стучал ботинком по столу на заседании Генеральной Ассамблеи ООН и не обещал «нынешнему поколению советских людей» жизнь при коммунизме. На уроке истории Эдвиль Исааковна попросила нас взять карандаш, открыть учебник на определённой странице и вычеркнуть отрывок текста, где упоминалась фамилия Хрущёв, начиная  со слов:  «На съезде выступил…» и кончая словами: «…пожелал советскому народу дальнейших успехов в строительстве коммунизма», сказав, что «это не надо».

Мой переход из начальной школы в среднюю не стал качественным скачком. Теперь для каждого предмета был свой преподаватель, но у меня не возникло ни личной приязни к кому-либо из них, ни особого интереса к преподаваемым предметам. Из них выделялась преподавательница русского языка и литературы Валентина Ивановна Уйт: она трепетно относилась к преподаваемому предмету и называла нас на «вы».

SchoolВ музыкальную школу я ходил, начиная с подготовительного класса. Но я не могу сказать, что это мне доставляло удовольствие. Скорее, к этому меня подвигало некое чувство долга, которое, согласно философу И. Канту, присуще каждому человеку (хотя и в разной степени). Возможно, я бы оставил музыкальную школу, если бы на меня не положила глаз ученица     А. Б. Гольденвейзера[14] музыкальная_школа– Ольга Петровна Зимина, благодаря которой я стал продолжателем традиций великой русской фортепианной школы.

Пожалуй, единственным предметом, который мне безусловно нравился в музыкальной школе, был хор, который вела у нас изящная и стройная Лидия Владимировна Тихеева. Конечно, здесь была, прежде всего, радость совместного музицирования. В основном, мы пели пионерско-патриотические песни, а также таковые, сочинённые приятельницей Лидии Владимировны – Тамарой Попатенко. Но и классику тоже пели, как, например, хор из «Похищения из сераля» Моцарта. Мы выступали в различных театральных и концертных залах Москвы, и всегда с большим успехом.

Взаимная симпатия у нас возникла с Ольгой Варфоломеевной Вахромеевой, которая преподавала сольфеджио в параллельной группе. О ней шёпотом говорили, что её муж – «служитель культа» (а братом её, между прочим, был один из высших иерархов Русской Православной Церкви – митрополит Филарет, который в то время был ректором Московской духовной академии). Отцом Ольги Варфоломеевны был известный музыковед Варфоломей Александрович Вахромеев, который до 1963 года был также директором нашей музыкальной школы. Много лет спустя я случайно встретил Ольгу Варфоломеевну в одном из подмосковных православных храмов, где настоятелем был её муж – отец  Василий.

Посещал я и уроки музыкальной литературы; там я впервые услышал Патетическую сонату Бетховена и «влюбился» в неё. В рамках общего музыкального образования ходил я и на абонементные концерты в Большой зал Московской консерватории. Обычно мы с приятелем ходили туда пешком через Кремль, входя через Спасские ворота и выходя через Боровицкие ворота (Московский Кремль был тогда открыт для всеобщего посещения).

В консерватории я ещё застал ту атмосферу, которая только и подобала храму Музыки. Эту атмосферу, помимо великолепного зала, создавала тогдашняя публика, основу которой составляли эти несчастные, милые старушки, мужья которых либо сгнили в сталинских лагерях, либо погибли на войне, либо просто спились. Там же я впервые услышал С. Рихтера[15]. Не могу сказать, что игра его произвела на меня сильное впечатление, – мне тогда было гораздо интереснее шептаться с приятелем. Но я не мог избежать непроизвольного воздействия великих музыкальных произведений (притом в великом исполнении!), и, в конечном счёте, я возвысился до восприятия, а затем и до исполнения оных. Этому также способствовали концерты-лекции, которые вела замечательный популяризатор классической музыки Светлана Виноградова.

Начиная с класса седьмого – как в общеобразовательной школе, так и в пионерлагере – тон в повседневной жизни стали задавать хулиганы и второгодники. Казалось, что учителя и вожатые сами их боялись. Выяснение отношений, драки и избиения были чуть ли не каждодневной практикой. В то время нашими кумирами в музыке были столпы тогдашней эстрады – Эмиль ГоровецЖан Татлян, Муслим Магомаев, Полад Бюльбюль-оглы. Из доступной нам зарубежной эстрады нам с приятелями особенно нравилась песня в исполнении Джордже Марьяновича «Осенний дождь». «Бесконечная грусть», о которой в ней пелось, как бы подытоживала мои ощущения от детства:

  • Дождик, дождик, дождик
  • на наше счастье
  • на наши думы
  • на все желанья
  • Дождик, дождик, дождик
  • Дождик без края…

MeВсё это тянулось бы неизвестно как долго, если бы однажды в моей жизни не забрезжил призрак дружбы. Это предвещало если не изменение моей жизни к лучшему, то, во всяком случае, некий новый её этап. Недаром именно это событие Лев Толстой считал началом юности. Это новое мироощущение – жизнь под знаком дружбы – требовало и неких внешних изменений. Тогда я оставил общеобразовательную школу и решил поступать в музыкальное училище.

 

[1] Этот дом также был известен как «дом Макаева», «дом Тарховой», «дом с кошками», «дом с маками» и «дом с кактусами».

[2] Эти «рога», а также витражи, венчающие окна и другие архитектурные «излишества» были утрачены в результате нескольких капитальных ремонтов, проводившихся в советское время.

[3] Российский торговый дом «Мюр и Мерилиз» основали шотландцы Э. Мюр и А. Мерилиз  в XIX веке.

[4] И.Д. Сытин – российский издатель, просветитель и меценат.

[5] Реформы, проводимые министром царского правительства П.А. Столыпиным в 1906–1911 годах, были направлены на модернизацию сельского хозяйства в России.

[6] В.П. Милютин, в честь которого был назван этот городской сад, был расстрелян в 1937 году, во время Большого террора, но сад неофициально так и остался его имени.

[7] Еврейский язык, образовавшийся на основе немецкого, на котором говорили евреи Центральной и Восточной Европы.

[8] Н.С. Хрущёв – фактический глава Советского Союза, правивший в промежутке между И.В. Сталиным и Л.И. Брежневым.

[9] Хрущёв велел вынести тело Сталина из Мавзолея, так что одно место там было свободным.

[10] Карибский кризис – противостояние между СССР и США в 1962 году, чуть не закончившееся атомной войной.

[11] Анастас Микоян – старейший большевик, один из немногих руководителей страны, избежавший немилости и опалы на протяжении всей своей карьеры: «от Ильича до Ильича без паралича».

[12] Имелся в виду голубоватый свет, исходивший от экранов чёрно-белых телевизоров.

[13] 7 ноября (25 октября по старому стилю) – годовщина Большевистской революции, которая широко праздновалась в СССР, а после Перестройки отмечалась как День согласия и примирения.

[14] А.Б. Гольденвейзер – выдающийся русский пианист и педагог.

[15] Святослав Рихтер – выдающийся русский (советский) пианист.

 

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.