Детство

Счастливая, невозвратимая пора…

Л. Н. Толстой

детствоДетство моё было темно и безотрадно. Преобладающим моим ощущением тогда была тоска. Порой мне казалось, что всё, что со мной происходит, это – тяжёлый сон, и когда-нибудь я проснусь в некоей солнечной стране, среди любящих и понимающих людей.

Когда большевики прогнали «помещиков и капиталистов», доходные дома и особняки центральной Москвы были заселены рабоче-крестьянским людом, а также евреями. В одном из таких домов (вернее, в одной из общих квартир, созданных в одном из таких домов) и прошло моё детство. Ещё вернее, оно прошло в детских яслях, детских садах, а, начиная со школьного возраста, – в группе продлённого дня, в музыкальной школе и в пионерских лагерях. Так что, по сути, комната в этой квартире была лишь одним из пристанищ, где у меня было своё «койко-место».

Что касается моего социального происхождения, то оно было «из служащих». Родители мои были военными врачами. Мой отец погиб на полигоне, когда мне было два месяца, и в комнате, помимо меня ещё жили: моя мать, мой брат и моя бабка по материнской линии. Дом, где располагалась наша общая квартира, Домсчитается памятником архитектуры стиля модерн. Это так называемый «Дом-улитка», венчавшийся «рогами», которые я принимал за минареты. В доме имелось парадное, а также не менее внушительный чёрный ход, на который был выход через кухню и через который мы обычно выносили помойку.

Переулок, где находился наш дом, назывался Подсосенским. До пришествия большевиков это был Введенский переулок – по Храмимени Церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, что под сосенками. Происхождение названия этого переулка оставалась тайной до времён Перестройки, хотя моя мать как-то призналась мне, что в упомянутую церковь, до ея закрытия, её водила её бабушка. Здание церкви сохранилось, хотя выглядело обшарпанным, и в нём располагался завод электроизделий (сейчас эту церковь отреставрировали, и она вновь действует).

Lesha_4Мой прадед по материнской линии – из ярославских крестьян. До большевистской революции он работал приказчиком в магазине «Мюр и Мерилиз» (впоследствии ЦУМ), и среди его клиентов были многие знаменитости, с том числе  Л. Н. Толстой (в нашей семье до сих пор хранится сытинское издание его произведений). У прадеда был собственный дом на Бабьем городке. Его жена – моя прабабка – была из крепостных, уроженка подмосковной деревни Перхушково. Эта фотография была сделана в 1903. Здесь изображена семья моего прадеда во время отдыха на даче.

У меня в роду были не только крестьяне. Мой дед по Lesha_2материнской линии происходил из княжеского рода, к тому же владевшего обширной недвижимостью, в том числе, в Москве. Впрочем, об этом я узнал случайно, ибо быть потомком «эксплуататорских классов» при большевиках было небезопасно.

Мой отец – уроженец Черниговской губернии. Во время столыпинских реформ его семья переехала в Сибирь, где их фамилия, как это принято в Сибири, стала оканчиваться на «-ых». Он окончил бухгалтерский техникум, а затем медицинский институт. Он был всесторонне развитым человеком: он прыгал с парашютом, имел разряд по шахматам, интересовался вопросами философии. Моя мать также окончила медицинский институт, какое-то время была врачом полка в Бурят-Монгольской республике (там же она и познакомилась с моим отцом), затем работала в Москве. В общем, по отцу я – вольный хлебопашец, а по матери я – барин и холоп (впрочем, моим «метафизическим» отцом всё же следовало бы признать В. И. Ленина, родство с которым наиболее ярко проявилось у меня в юношеские годы, и которое к тому же своеобразно отображается в моей фамилии).

Москва конца 1950-х – начала 1960-х годов, точнее, её «историческая часть» была тихой и патриархальной. Машин было мало, и в ходу ещё был гужевой транспорт. Пролегавший поблизости Покровский бульвар был местом для отдыха и гуляния; на лавочках сидели старушки, и студенты зубрили свои лекции. Вдоль бульвара ходили трамваи. Они были двух видов: приземистый одновагонный и высокий двухвагонный. Чтобы приводить трамвай в движение, вагоновожатый резко крутил ручку контроллера.

Рядом с Покровским бульваром находился Сад Милютина, где в тёплое время года выдавали шашки и шахматы, а зимой там работала секция фигурного катания (самого Милютина расстреляли в 1937 году, но сад неофициально так и остался его имени). Был там и летний концертный зал (правда, я не помню, чтобы кто-то когда-либо там выступал). Недалеко от сада Милютина находилась музей-квартира художника В. Н. Пчёлина (впоследствии, уже будучи юношей, я посетил эту квартиру и даже играл на рояле для ея хозяйки – Елизаветы Васильевны).

За Покровскими воротами располагался Чистопрудный бульвар. Летом там плавали лебеди, а в зимнее время оборудовался каток. Рядом с Чистопрудным бульваром находился кинотеатр «Колизей»: там было несколько залов и до начала сеанса перед собравшейся публикой выступали артисты эстрады. Перед сеансом там также показывали журналы: сатирический – «Фитиль» и общественно-политический – «Новости дня» (впоследствии в здании кинотеатра разместился театр «Современник»).

Чтобы покататься на лыжах, я обычно ездил в измайловский лес, куда я добирался на метро от станции «Курская». Эта станция находилась на Садовом конце, где много домов было построено после войны немецкими пленными. Моя мать вспоминала, как по квартирам ходили оборванные немцы, прося милостыню и выговаривая лишь одно слово: «хлеп».

Коммунисты упразднили частную собственность в России. Тем не менее, у крестьян допускалось «личное подсобное хозяйство», а в Москве допускались частники иного рода – чистильщики обуви.  Они занимались не только чисткой, но и починкой обуви, а также продажей сопутствующих товаров – стелек, шнурков и гуталина.  Их кабинки довольно часто можно было встретить на оживлённых  улицах. Москвичи называли их «армяшками», хотя, на самом деле, это были ассирийцы.

В районе Покровских ворот обретался юродивый Митя, обвешанный значками и орденами (впоследствии его найдут повешенным на чердаке одного из домов). На улицах можно было видеть точильщиков, выкрикивавших: «Ножи-ножницы точить кому», а по квартирам ходили молочницы, разносившие молоко и молочные продукты из ближнего Подмосковья. Все знакомые нашей семьи жили в шаговой доступности, так что в гости мы ходили, да и сами принимали гостей довольно часто.

Житьё в общей квартире таило в себе целый букет неповторимых ощущений. Главной достопримечательностью нашей квартиры, наверное, был телефон: он висел на стене, и разговаривать можно было только стоя (что, впрочем, не препятствовало длительным разговорам). Главным оратором здесь выступала Ревекка Евелевна. Своим гортанным, всепроникающим голосом она вещала обычно на идише, иногда переходя на русский, как, например: «Броня, ты совсем забыла еврейский язык». Но подходить к телефону она не любила – проходя мимо звонящего телефона, она обычно ускоряла шаг, приговаривая: «Не слышу, не слышу…»

Длинный коридор одним концом переходил в кухню, другим же упирался прямо в дверь нашей комнаты. Вероятно, по этой причине Ревекка, которая жила в соседней комнате, иногда «промахивалась». Тогда можно было наблюдать такую картину: наша дверь внезапно отворяется, входит Ревекка в своих вогнуто-выпуклых очках и с ночным горшком в руке, недоумённо оглядывается и произносит: «Куда это я попала?»

Холодильники были редкостью, и мы пользовались холодным чуланом, где у каждой семьи была своя полка. Телевизора в нашей семье также не было, и я просился к соседям, чтобы его посмотреть (тогда там была единственная программа, транслируемая с телебашни на Шаболовке, начиная часов с четырёх дня и кончая полночью).

Радиоточка была в каждой комнате, и радиовещание производилось с 6 часов утра до полуночи. Недобитая русская интеллигенция ещё сохраняла свои позиции на Всесоюзном радио. Благодаря этому обстоятельству, помимо красной пропаганды, там нередко можно было услышать высочайшие образцы классической музыки (особенно когда умирал какой-нибудь из коммунистических вождей). Немало внимания уделялось и популяризации оной: среди взрослых этим занимался К. Х. Аджемов, а среди детей – Д. Б. Кабалевский. Кроме того, там была замечательная передача «Театр у микрофона», где транслировались пьесы великих драматургов в исполнении великих артистов – В. Пашенной, П. Массальского, М. Прудкина, М. Бабановой и др. Великолепны были и детские передачи, «душой» которых был Н. В. Литвинов. То были остатки великой русской культуры.

Несмотря на усиленное питание и тщательное укутывание, я часто болел. Тогда к нам приходила наша участковая врач Циля Александровна и выписывала мне тетрациклин.

Детский сад, куда меня водили, считался престижным. У нас были дети из находившихся неподалёку индийского и иранского посольств. Индийские дети – Шанкар и Секар – были увешаны золотыми цепочками и медальонами, и от них пахло благовониями. Они были очень дружелюбны и иногда угощали нас плодами манго. Иранский мальчик – Хосрэ, напротив, был дик и нелюдим: он обычно уединялся в каком-нибудь закутке, где  выл и лаял.

Воспитательница была полуграмотная баба, которая, если ей что было не по ней, кричала, «Тфу, холера тебя возьми!». Летом, когда мы с детским садом выезжали на загородную «дачу», там была нянька которая, чтобы нас «убаюкать», повторяла: «На правый бок, руку под штоку». А если мы плохо себя вели, нас в одних ночных рубашках выгоняли на двор, где жила злая собака, и где мы ходили по кругу, пока не утихомиримся.

Уже в детском саду особое внимание уделялось воспитанию коллективизма. Если кто-нибудь осмеливался словом или делом выделиться из общей массы, то ему (в данном случае, ей)  хором  говорили: «Надя выскочка».

На обед в детском саду у нас обычно был рисово-молочный суп, а также картофельное пюре и баклажанная икра. О том, куда девалось мясо, можно было догадаться, если подойти к зданию детского сада после рабочего дня, когда заведующая детским садом и воспитательница выходили с плотно набитыми сумками.

Пищевые продукты (равно как и промтовары) тогда были в дефиците. Поэтому среди местных жителей была налажена система оповещения. Например: «гречку дают в Сером», или: «докторскую колбасу дают в Стеклянном», «ацидофилин дают У Немых», или «творожные сырки дают в «Рабочей Москве». Очереди в магазинах были длинные, и, чтобы сэкономить время, мы иногда кооперировались с соседями – кто-то стоял в очереди в кассу, а кто-то – к прилавку.

Несмотря на массированную коммунистическую пропаганду, жители нашего района упорно придерживались старых названий не только в отношении магазинов, но также улиц и переулков. Они говорили: Воронцово Поле, Покровка, Маросейка, Яковлевский, Малый Казённый, Большой Казённый, хотя все эти улицы и переулки уже достаточно давно были переименованы и носили имена Обуха, Чернышевского, Б. Хмельницкого, Елизаровой, Мечникова и Гайдара. «Костяк» нашего уголка старой Москвы составлял Лялин переулок, некогда названный в честь одного из местных домовладельцев и почему-то не переименованный. Там же находилась знаменитая 10-я «французская» школа, где мне так и не довелось учиться.

Моим первым школьным учителем была «строгая, но справедливая» Эдвиль Исааковна. Закончив объяснение урока, она обычно спрашивала: «Ну, дети, может быть, что-нибудь вам непонятно?» Если же кто вдруг осмеливался задать ей какой-нибудь вопрос, то она, испепеляя «наглеца» своими жгучими очами, говорила: «А где ты был, когда я объясняла? Садись, два!» Или же как-то раз на продлёнке, когда мы сели делать уроки, она вдруг заявила: «А давайте-ка сегодня не будем делать уроки!» Что тут началось! От радости все повскакали из-за своих парт и закричали: «Ура!», а рыжая толстушка Марина Каплан прыгала и хлопала в ладоши. Эдвиль несколько времени наблюдала всё это безобразие, а затем подытожила: «Я вижу, что вы не умеете себя вести. Будем делать уроки!»

Писали мы перьевыми ручками, которыя мы макали в чернильницы, для коих в партах были устроены гнёзда, и в кои уборщица каждое утро заливала чернила. Во избежание клякс, приходилось пользоваться промокашками и перочистками. С  другой стороны, почти все мы научились красиво писать, и «нажим – волосная линия» стало здесь нашим непреложным правилом. В рамках «эстетического воспитания», в конце каждого домашнего задания мы рисовали «бордюр», т. е. орнамент, состоящий из различных геометрических фигур, раскрашенных различными цветами. Но больше всего мы любили киноуроки, когда мы перемещались из класса в маленький кинозал, где «киноурокина тётя» крутила нам научно-популярные фильмы.

Это была т. н. «хрущёвская оттепель». Ещё кое-где висели портреты Сталина (как например, на выходе из метро «Арбатская»), но борьба с культом личности велась вовсю. В этой связи в народе шутили: «Куль личности – это когда один презирает всех, борьба с культом личности – это когда все презирают одного, результат борьбы с культом личности – все презирают всех».

Про Хрущёва ходило много анекдотов. Вот некоторые из них.

  • В каком кармане Хрущёв носит расчёску?
  • Зачем ему расчёска: он же лысый.
  • Говорят, что по ночам можно видеть, как вокруг мавзолея Ленина ходит Хрущёв с раскладушкой.
  • В Лувре Хрущёв спрашивает: «А это что за ж–а с ушами?» Ему отвечают: «Это зеркало, Никита Сергеевич».
  • При Ленине как в метро: кругом темно, впереди свет. При Сталине как в трамвае: одни сидят, другие трясутся. При Хрущёве как в самолёте: один правит, остальных тошнит.

Во время Карибского кризиса обстановка была апокалиптичной. Говорили даже, что будут раздавать таблетки, чтобы умереть безболезненно. Я умолял свою мать, чтобы она не выходила из дома, когда идёт «жёлтый дождь». Остряки же предлагали в случае атомной войны «накрыться белой простынёй и медленно ползти на кладбище». В конечном счёте, инстинкт самосохранения оказался сильнее идеологических противоречий, и Хрущёв вывез свои ракеты с Кубы.

В дальнейшем руководство Советского Союза выдвинуло идею «мирного сосуществования различных общественно-политических систем» и взяло курс на «разрядку» международной напряжённости» – ещё живо было поколение людей, знавших об ужасах войны не понаслышке, и никому не хотелось повторения. День Победы 9 мая тогда не был праздником: это был день памяти и скорби, и георгиевскими лентами никто не размахивал. Тем чудовищнее звучат подстрекательские заявления официальной российской пропаганды времён «Реставрации», типа: «мы рассматриваем возможность применения тактического ядерного оружия», «дойдём до Брюсселя за два дня», «превратим Америку в радиоактивный пепел», и «на миру и смерть красна». Поистине, кого Бог хочет погубить, у того Он сначала  отнимает разум. Нелепо ещё и то, что Россия восстаёт против Европы, необъемлемой частью которой (несмотря на свою самобытность) она всегда являлась.

Осенью 1964 года Хрущёва «сняли» за «волюнтаризм». Начался брежневский «застой» (или, как это сейчас называется, «стабильность»). На 7 ноября народ ходил хмурый и ворчал: «Без Хрущёва и праздник – не праздник». В самом деле, все уже привыкли к его грубоватым шуткам и необычным выходкам. Но теперь уже никто не показывал американцам «кузькину мать», не стучал ботинком по столу на заседании генеральной ассамблеи ООН и не обещал «нынешнему поколению советских людей» жизнь при коммунизме. На уроке истории Эдвиль Исааковна попросила нас взять карандаш, открыть учебник на определённой странице и вычеркнуть отрывок текста, начиная  со слов  «На съезде выступил…» и, кончая словами «…пожелал советскому народу дальнейших успехов в строительстве коммунизма», говоря, что «это не надо».

1966год_на_мавзолее

Мой переход из начальной школы в среднюю не стал качественным скачком. Теперь для каждого предмета был свой преподаватель, но у меня не возникло ни личной приязни к кому-либо из них, ни особого интереса к преподаваемым предметам. Из них выделялась преподавательница русского языка и литературы Валентина Ивановна Уйт: она трепетно относилась к преподаваемому предмету и называла нас на «вы».

School

В музыкальную школу я ходил, начиная с подготовительного класса. Но я не могу сказать, что это мне доставляло удовольствие. Скорее, к этому меня подвигало некое чувство долга, которое, согласно И. Канту, присуще каждому человеку (по всей видимости, в разной степени). Возможно, я бы оставил музыкальную школу, если бы на меня не положила глаз ученица А. Б. Гольденвейзера – Ольга Петровна Зимина, благодаря которой я стал наследником великого русского пианизма.

музыкальная_школаПожалуй, единственным предметом, который мне безусловно нравился в музыкальной школе, был хор, который вела у нас изящная и стройная Лидия Владимировна Тихеева. Конечно, здесь была, прежде всего, радость совместного музицирования. В основном, мы пели пионерско-патриотические песни, а также таковые приятельницы Лидии Владимировны – Тамары Попатенко. Но и классику тоже пели, как, например, хор из «Похищения из сераля» Моцарта. Мы выступали в различных концертных залах Москвы.

Взаимная симпатия у нас сложилось с Ольгой Варфоломеевной Вахромеевой, которая преподавала сольфеджио в параллельной группе. О ней шёпотом говорили, что ея муж – «служитель культа» (а братом ея, между прочим, был один из высших иерархов Русской православной церкви – митрополит Филарет, который в то время был ректором Московской духовной академии). Отцом же ея был известный музыковед Варфоломей Александрович, который до 1963 года был также директором нашей музыкальной школы. Впоследствии я случайно встретил Ольгу Варфоломеевну в одном подмосковных храмов, где настоятелем был ея муж – отец  Василий.

Посещал я и уроки музыкальной литературы: там я впервые услышал и «влюбился» в Патетическую сонату Бетховена. В рамках общего музыкального образования ходил я и на абонементные концерты в Большой зал Консерватории. Обычно мы с приятелем ходили туда пешком – через открытые тогда Спасские ворота, через Кремль, и выходили мы через Боровицкие ворота.

В Консерватории я ещё застал ту атмосферу, которая только и подобала храму Музыки. Эту атмосферу, помимо великолепного зала, создавала тогдашняя публика, основу которой составляли эти несчастныя, милыя старушки, мужья которых либо сгнили в сталинских лагерях, либо погибли на войне, либо просто спились. Там же я впервые услышал С. Рихтера. Не могу сказать, что игра его произвела на меня сильное впечатление – мне тогда было гораздо интереснее шептаться с приятелем. Но я не мог избежать непроизвольного воздействия великих музыкальных произведений (притом, в великом исполнении!), и, в конечном счёте, я возвысился до восприятия, а затем и исполнения оных. Этому также способствовали концерты-лекции, которые вела замечательный популяризатор классической музыки – Светлана Виноградова.

Начиная с класса 7-го – как в общеобразовательной школе, так и в пионерлагере – тон в повседневной жизни стали задавать хулиганы и второгодники. Казалось, что учителя и вожатые сами их боялись. Выяснения отношений, драки и избиения были почти каждодневной практикой. В то время нашими кумирами в музыке были столпы тогдашней эстрады – Эмиль ГоровецЖан Татлян, Муслим Магомаев, Полад Бюль-Бюль оглы. Из доступной нам зарубежной эстрады нам с приятелями особенно нравилась песня в исполнении Джодже Марьяновича «Осенний дождь».

MeВсё это тянулось бы неизвестно как долго, если бы однажды в моей жизни не забрезжил призрак дружбы. Это предвещало, если не на изменение к лучшему в моей жизни, то, во всяком случае, некий новый ея этап. Недаром именно это событие Лев Толстой считал началом юности. Это новое мироощущение – жизнь под знаком дружбы – требовало и неких внешних изменений. Тогда я оставил общеобразовательную школу и решил поступать в музыкальное училище.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s