Об аспирантуре, или как я не стал кандидатом наук

МФИ-1

Моя борьба за аспирантуру была долгой и мучительной. В самом университете у меня этот номер не прошёл, поэтому мне пришлось пытать счастья в других вузах. Тогда благоприятная возможность подвернулась на кафедре марксистско-ленинской философии Московского финансового института. Там почти всё уже было «на мази», но камнем преткновения стала моя беспартийность (периферийные вузы стремились перещеголять друг друга в своей лояльности руководству страны, что предполагало наличие на их «идеологических» кафедрах 100-процентного членства). Я задействовал все мои связи. За меня даже замолвил словечко влиятельный советский философ Григорий Григорьевич Водолазов. Но ничего не помогало. 

Наконец, мне была назначена аудиенция у ректора института – В. В. Щербакова. Это был один из столпов тогдашней номенклатуры, друг главного идеолога страны – М. А. Суслова. Конечно, ничего хорошего от этой аудиенции я не ожидал и пошёл на неё со спокойствием обречённого. В «предбаннике» меня напутствовала обаятельнейшая Алла Георгиевна Грязнова (тогда она заведовала учебной частью, теперь она – президент Финансового университета при Правительстве РФ). Она подсказала мне, как надо разговаривать с Щербаковым – вежливо, но уверенно и внятно. Несколько ободрённый её участием, я вошёл в ректорский кабинет.

Но говорить мне практически ничего не пришлось. Кабинет ректора был просторный, но тёмный. Из-за стола, стоявшего в отдалении, вышел пожилой, немного сгорбленный человек небольшого роста. Весь его вид говорил о том, что он не привык к возражениям и даже не нуждается в том, чтобы кого-либо слушать. Он подошёл ко мне и, не смотря на меня, подал мне руку и сказал: «Я Вас принимаю».

Итак, я – аспирант. Внешне это проявлялось в  том, что теперь я пользовался раздевалкой для преподавателей, чем всякий раз вызывал недоумение гардеробщиц, которые пеняли мне за мою молодость. По существу же, мне нужно было срочно выносить на заседание кафедры обоснование заявленной мною темы диссертации. В то время я увлёкся экзистенциализмом. Прежде всего, мне хотелось глубже ознакомиться с учением основоположника этого философского направления – Мартина Хайдеггера. Так что, в определённой степени, написание диссертации стало для меня, по выражению академика Арцимовича, «способом удовлетворения  личного любопытства за государственный счёт». Связать мой личный интерес с «актуальными задачами идеологической борьбы на современном этапе» мне помог мой научный руководитель – заведующий кафедрой марксистско-ленинской философии Ерванд Арутюнович Симонян.

Этот «боец идеологического фронта» считался лучшим специалистом по вопросам единства теории и практики в марксистской философии. При этом он был искусный царедворец, что, впрочем, не затмевало его прекрасных человеческих качеств. Несмотря на свой солидный возраст (к тому времени ему минуло 75), он был всегда подтянут и молодцеват, и одевался с иголочки. Он был превосходный оратор, который умел подать скучные, «обязательные» темы в неожиданном ракурсе, так что студенты слушали его, открывши рот. «Считайте меня своим дедушкой», – сказал он мне при нашем знакомстве. При этом он неизменно называл меня по имени-отчеству и на «Вы». Во время войны он служил лётчиком и таранил вражеские самолёты, но он никогда не рассказывал о своих воинских подвигах. В глубине души, он был сугубо гражданским человеком. Когда на его обращение ко мне я откликался уставным «я!», он всегда поправлял меня, говоря: «Алексей Ефимович, здесь не казарма».

С лёгкой руки Ерванда Арутюновича, тема моей диссертации была сформулирована как «Атеистический экзистенциализм Мартина Хайдеггера на службе религии». Такая формулировка, как казалось, надёжно защищала нас от нападок «справа». Каково же было моё удивление, когда на заседании кафедры она была неожиданно атакована «слева». Моим оппонентом выступил один из преподавателей кафедры – Игорь Абрамович Верховский. Он спросил меня: «Алексей Ефимович, а не кажется ли Вам, что у вас получилось какое-то чекистское название – «на службе» и всё такое прочее? Ерванд Арутюнович замахал на него руками: «Игорь, ну ты же понимаешь, что так надо». Игорь Абрамович покраснел и удовлетворённо улыбнулся. Вслед за мной выступал ещё один соискатель, который закончил свою речь словами: «Прошу отнестись к моей работе со всей строгостью». Игорь Абрамович и здесь нашёлся: «Это что ж, расстрелять что ли?» Все прыснули со смеху. Чудаки-одиночки проникли и сюда, – подумал я. Игорь Абрамович и в дальнейшем частенько развлекал нас своими вольнолюбивыми шутками, разряжая напряжённую идеологическую обстановку, царившую на кафедре.

Тему мою, конечно же, утвердили, и я безоглядно принялся постигать таинства хайдеггеровского учения. Чтобы читать его в подлиннике, мне пришлось подучить немецкий. Но основную информацию я черпал из англоязычных источников. Постепенно передо мной вырисовывалось учение Хайдеггера во всём его масштабе и своеобразии. Я уже научился различать раннего и позднего Хайдеггера. Марксистская методика критики исходит, прежде всего, из того, что вся философия делится на «материализм» и «идеализм», а также из того, что последний есть утончённая форма религии (т. е. «ложного мировоззрения», используемого эксплуататорскими общественными классами для удержания своего политического господства). Но чем больше я читал Хайдеггера, а также других философов-экзистенциалистов, тем больше я убеждался в том, что философский экзистенциализм – это вовсе не идеализм, а некое самобытное направление в философии. Ведь «Существование» – это не «Идея», и не «Материя», а некое иное Начало, Которое не укладывается в прокрустово ложе марксистской философии. Напрасно говорят, что вопросы, мучащие Человека в юности, решаются сами собой во «взрослой» жизни. Конечно, они притупляются «в забывчивости дня», но, по существу,  остаются без ответа и лишь иногда вновь обостряются «перед лицом смерти».

Между тем, работа нашего гегелевского кружка шла вовсю (см. мой очерк «Об Университете»). Мы собирались примерно раз в неделю дома у кого-нибудь из участников кружка или у кого-нибудь из наших знакомых. Каждый раз кто-то выступал с докладом на тему, связанную с изучаемой проблематикой, после чего следовало обсуждение. Иногда подавались закуски и питьё, и даже устраивались домашние концерты. В частности, читала стихи и пела под гитару свои песни незабвенная Алла Биндер. Тем не менее, понимание гегелевской диалектики давалось нам с трудом, и каждый раз мы соскальзывали на какое-нибудь одностороннее ея толкование. Даже я, получивший базовое образование, не мог вести за собой своих собратьев, которые были дилетантами в философии. Я также долго «плавал» в гегелевской диалектике, пока я не переосмыслил её под знаком Развивающегося Бога.

Я был подающим надежды молодым специалистом, без 5-ти минут кандидатом наук. Я пользовался уважением среди коллег и знакомых. Мне иногда даже казалось, что я служил для них неким Образцом. В то же время, я никогда не «дотягивал» до этого Образца, и мои доброжелатели всё время пытались меня «подправить». Время от времени я слышал: «Тебя надо одеть», или: «Тебе надо сбрить усы». Или же передо мной сразу же ставилась всеобъемлющая 3-единая задача: жениться, вступить в партию и защитить диссертацию. Это был какой-то безликий, «общественно необходимый» Образец, не учитывавший самого главного – мою самость. Тем не менее, я честно старался исполнить все пожелания. Я сбривал усы. Я пытался жениться, и здесь у меня были некоторые возможности (которые, однако, так и не перешли в «необходимость»). Диссертацию я и так уже писал. Я даже пытался вступить в партию и загрузил себя многообразной общественной работой (я был представителем Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, отвечал за работу с иностранными студентами и пр.). Но когда я зашёл в институтский партком, то мне сказали, что приём в партию осуществляется по квоте, а квота на институт уже закончилась. Так что иди-ка ты работать на завод – там квота побольше будет. На завод я, конечно же, не пошёл – уж больно экзотичным представлялось мне такое решение. И вообще эта система квот показалась мне несправедливой и унизительной (с другой стороны, это же были не расстрельные квоты, а всего лишь по приёму в партию).

Мне уже доверяли преподавание. Я читал лекции, вёл семинары и принимал экзамены. На экзаменах мне часто «подбрасывали» самых безнадёжных студентов с тем, чтобы я их вытянул на тройку или даже на четвёрку. В таких случаях я применял метод Сократа – знаменитую майевтику, помогая студенту «родить» знание, уже содержавшееся в нём. И каждый раз я читал в его глазах радостное изумление: «Неужели, я всё это знал?»

Однако мои успехи давались мне непросто. Вскоре у меня обнаружилось нервное заболевание, которое врачи определяли как «астенический синдром», и которое серьёзно затрудняло мою преподавательскую работу. Я и раньше слышал, что чтение лекций приравнивается к труду молотобойца, но считал это, скорее, «фигурой речи». Теперь же я убеждался в этом на собственном опыте. Уже после чтения одной лекции я чувствовал себя полностью опустошённым, а мне порой надо было читать ещё несколько лекций подряд. В общем, я начал задумываться о непригодности для меня преподавательской работы (точнее, о моей непригодности к ней).

Тогда же у меня возникли разногласия с моим научным руководителем. «Вы – хороший толкователь Хайдеггера, – говорил он мне, – но хотя бы одна глава Вашей диссертации должна быть посвящена Марксу». Я же, при всём моём уважении к Марксу, никак не мог понять, какое отношение он имеет к Хайдеггеру. Я чувствовал, что коммунистическая идеология себя исчерпала, и на смену ей движется нечто иное, о чём, собственно, и возвестили философы-экзистенциалисты (и о чём я вряд ли мог поведать в своей диссертации). С другой стороны, лучше было услышать эти пожелания из уст моего научного руководителя, чем от какого-нибудь следователя на Лубянке. В общем, моя диссертация так и не была защищена, и, тем самым, был поставлен крест на продолжении моей (официальной) научной карьеры.

Вскоре подвернулась подходящая вакансия переводчика в одном из научно-исследовательских институтов Академии медицинских наук СССР. Я в срочном порядке возобновил мои знания английского (ранее, во время моего обучения в МГУ я окончил курс референтов-переводчиков). Таким образом, моя карьера повернулась «сразу на 20 румбов вбок». Из преподавателя вуза и почти кандидата философских наук я превратился в скромного работника отдела международных связей в Институте медицинской генетики с окладом 110 рублей в месяц. И это, как казалось, было навсегда…

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s