Об Институте медицинской генетики: пробивая “железный занавес”

ИМГПоступив на должность переводчика в Институт медицинской генетики, я столкнулся с немалыми трудностями. Во-первых, у меня не было базового языкового образования, и меня взяли туда, так сказать, «авансом». К счастью, работа эта не была сопряжена с синхронными переводами (по крайней мере, поначалу), и на мне, в основном, был перевод текущей корреспонденции. Во-вторых, предметная область, изучаемая в Институте, была, мягко говоря, далека от меня. Там было много лабораторий, причём учёные, работавшие, скажем, в лаборатории молекулярной генетики, имели слабое представление о том, что делается в соседней лаборатории, как, например, цитогенетики или популяционной генетики. Но, окончив философский факультет МГУ, я был специалистом широкого профиля. В частности, я  вспомнил лекции Б. С. Грязнова, который, объясняя нам учение И. Канта, говорил, что любая наука – это по сути  механика, и там не может быть ничего такого, что в принципе нельзя понять. Кроме того, работники Института были доброжелательные, интеллигентные люди. Они прощали мне мои огрехи, и всегда приходили мне на помощь, так что постепенно я освоился. Недостаток профессионализма у меня восполнялся такими важными качествами, как надёжность и обязательность.

Структурно моя должность относилась к отделу международных связей Института, так что наряду с собственно переводами, я должен был выполнять массу бумажной и организационной работы. Тогда же я научился печатать вслепую 10-ю пальцами – как на русском, так и на английском языке (наверное, поэтому мне удавалась сохранять приличную пианистическую форму). Там у меня почти не было публичных выступлений, которые так изматывали меня прежде. Но находиться с 9-ти до 6-ти на работе было для меня сущей пыткой. Мне так не хватало какой-нибудь передышки – в виде послеобеденного отдыха или хотя бы «библиотечного дня», и я радовался любой возможности, когда мне удавалось подремать в метро на пути в какую-нибудь местную командировку.

Конечно же, мне хотелось больше знать о генетике. Тогда это была молодая наука. В сталинской России она была запрещена, а многие её сторонники были заклеймены как «вейсманисты-морганисты» и физически уничтожены, в том числе, академик Н. И. Вавилов. Интересно сложилась судьба ещё одного видного советского генетика – Н. В. Тимофеева-Ресовского, который был учителем некоторых наших сотрудников. Он работал в гитлеровской Германии, после войны попал в советский лагерь, но через какое-то время был освобождён для участия в исследованиях по созданию атомной бомбы. Его судьба была описана в романе Д. Гранина «Зубр». Позднее появился замечательный сериал «Белые одежды», созданный по роману В. Дудинцева, о судьбе генетики и генетиков в Советском Союзе.

Медицинская генетика в основном занимается изучением, предупреждением и лечением наследственных заболеваний. Соответственно, у нас было отделение клинической генетики, где непосредственно осуществлялся приём больных, и проводилось консультирование молодых супружеских пар. В то время директором института был Николай Павлович Бочков, который также руководил лабораторией мутагенеза. У меня с ним сложились неплохие деловые отношения. Мне даже довелось бывать у него дома, когда я сопровождал иностранных гостей, и жена его – обаятельная и кроткая Диана Николаевна – угощала нас тончайшими блинами собственной выпечки. Заместителем Н. П. Бочкова был Владимир Ильич Иванов, который также руководил лабораторией экспериментальной генетики. В. И. Иванов был человек высокой культуры и громадной эрудиции (кстати, ученик Тимофеева-Ресовского), и с ним у меня сложились самые тёплые отношения. 3-м участником «триумвирата», стоявшего во главе Института, был Александр Фёдорович Захаров, который возглавлял лабораторию общей цитогенетики. Это был интеллигентный и скромный учёный-труженик. Всегда в белом халате, он был похож на доброго доктора. Помимо всего прочего, он исследовал происхождение злокачественных опухолей, однако это не уберегло его от ранней смерти, вызванной этой болезнью. У меня до сих пор хранится подаренный мне им атлас «Хромосомы человека», подготовленный в его лаборатории.

Безимени-7Занимался я и оформлением документов для отправки наших сотрудников в зарубежные командировки. Сколько же разнообразных справок надо было собрать по каждому выезжающему! Здесь достаточно вспомнить одну только т. н. «справку-объективку», которая представлялась в 5-ти экземплярах, и где указывались такие подробности, как «девичья фамилия матери», «место, где похоронены родители», а также «находился ли кто-либо из родственников в зоне оккупации во время войны». Покупка авиа- или железнодорожных билетов для командированных также была на мне (хорошо ещё, что не за мои деньги).

К этому периоду относится начало моего общения с внешним миром, а именно, с Западом. То было начало 1980-х. Из-за «железного занавеса» наши представления о Западе были очень скудными и часто искажёнными. Благодаря массированной пропаганде, простой народ, как правило, ненавидел Запад, в то время как интеллигенция часто идеализировала его. У представителей творческих профессий в ходу был перефразированный монолог Павки Корчагина из книги «Так закалялась сталь»: «Жизнь человеку даётся один раз, и прожить её надо там…»  Во время моей учёбы в университете у нас была организована поездка в «социалистическую» Болгарию. Но, чтобы участвовать в этой поездке, надо было сдать зачёт по истории болгарской коммунистической партии, так что я не стал напрягаться. Те же, кто туда съездили, ничего особенного там не нашли. В основном, вспоминали лишь один эпизод – когда некоторые наши девушки зарделись, увидев вывеску «Писалки», что, как оказалось, означало всего лишь «Авторучки».

Одному моему приятелю всё-таки удалось съездить на стажировку в США, и у меня была возможность получить информацию о капиталистической загранице «из первых рук». На мой прямой вопрос: «Ну как, тебе понравилось?» он уклончиво ответил: «Что-то понравилось, а что-то – нет». Но гораздо более информативными были его отдельные замечания, высказанные впоследствии. Когда мы с ним вошли в метро и меняли наши гривенники на пятаки, он заметил: «А там автоматы меняют деньги любого достоинства, бумажные и металлические сразу». Когда мы спустились в метро, он сказал: «А там каждая линия – это, на самом деле, 2 линии: одна – с остановками, а другая – экспресс». «Кроме того, – добавил он, – метро там работает круглосуточно».

Увлекаясь, мой приятель рассказывал мне о превосходных американских автострадах, о, том, что они огорожены таким надёжным забором, что и мышь не проскочит. Он рассказывал об автовокзалах, откуда ты можешь в течение получаса выехать в любую точку США в автобусе с удобствами и кондиционером. Он рассказывал о телефонах-автоматах, в которых всегда находится справочник «Жёлтые страницы», откуда ты можешь позвонить бесплатно за счёт вызываемого абонента, а также можешь принять звонок из любой точки США. Он рассказывал о бесчисленных кафе и магазинах, о том, что там есть отдельный вход для инвалидов, что там везде есть туалеты, куда пускают, даже если ты там ничего не купил, а в туалетах всегда есть туалетная бумага, иногда даже с карикатурой на президента Рейгана. Он также рассказывал о том, что почти любой вопрос, который требует у нас долгих бюрократических согласований, там решается быстро и по телефону, типа: hello, OK, bye-bye. Когда я его спросил, преследует ли там коммунистов, он ответил: «Быть коммунистом в США гораздо безопаснее, чем у нас таковым не быть». И вообще, продолжил он вдруг с каким-то странным одушевлением: «У них благоденствие – для большинства. Понимаешь? Для большинства!» За всем этим иносказанием я улавливал крик души, растлённой коммунистической идеологией, вдруг осознавшей, в какой ж–е мы живём, а также то, что миллионы жизней, положенные на алтарь этого грёбанного коммунизма, были напрасными. Но еще красноречивее были магнитофонные записи, сделанные моим приятелем с «ихнего» FM-радио: реклама там распевалась на разные голоса, органично вплетаясь в ожерелье из шедевров тогдашней поп-музыки:

Но вот настало время и для меня пообщаться с Западом «вживую», правда, не покидая границ нашей необъятной Родины. В мои служебные обязанности, помимо всего прочего, входило сопровождение иностранных гостей. Среди гостей, которых мне пришлось сопровождать за годы моей работы в институте медицинской генетики, были учёные с мировым именем, как например, Виктор МакКьюсик, Джон Опитц, Джеймс Нил, Люка Кавалли-Сфорца, Норман Андерсон (США), Джеймс МакГи, Джон Эванс (Великобритания), Вернер Калоу (Канада) и др. Общение с ними принесло мне бесценный опыт и незабываемые впечатления.

Для меня, как и для большинства советских людей, иностранцы были чем-то вроде инопланетян, и я очень волновался, когда меня попросили встретить моего первого гостя – это был отец-основатель генетики человека, советник президента США по вопросам здравоохранения Джеймс Нил. Это был типичный «дядя Сэм» – как по внешности, так и по сути, – и между нами почти сразу же возникли «геополитические разногласия». Возможно, он был выдающийся учёный, но хам он был тоже порядочный. Время от времени между нами возникали диалоги типа:

  • Могу я попросить Ваш паспорт, д-р Нил?
  • А зачем Вам мой паспорт? Впрочем, когда я работал в джунглях Южной Америки, там тоже требовали паспорт в таких случаях.

В общем, намучился я с ним по полной программе. На каждом шагу он в чём-то меня поучал. А когда я ему вежливо (а иногда и не очень вежливо) возражал, он говорил свысока: «Когда вы достигнете такого же уровня, как и мы, тогда вы поймёте наши проблемы».

Да, у нас отсталая страна. Но у нас была великая культура. И в том не наша вина, и даже не наша беда, а, скорее, особенность нашей исторической судьбы, или, если хотите, наша избранность, что культура эта выродилась в коммунистическую идею со всеми вытекающими отсюда катастрофическими последствиями. Поэтому представление России как «Верхней Вольты с атомным оружием» не вполне корректно.

Д-р Нил иногда даже шутил, но шутки его были тоже странные. Когда мы оформляли для него обратный авиабилет, он вдруг проговорил задумчиво: «А, может быть, мне остаться и попросить политическое убежище?» Я не замедлил заверить его, что крыша над головой ему будет обеспечена.

К счастью, д-р Нил оказался исключением из правил, и последующие мои гости были воплощением любезности. И с ними у меня возникали диалоги совсем другого типа:

  • Извините, но у нас нет лифта (когда я предлагал им подняться на 5-й этаж).
  • Ничего страшного. Ходить пешком очень полезно.

Или:

  • Извините, но сегодня этот музей закрыт на инвентаризацию.
  • Ничего страшного. Всегда надо что-то оставить на следующий раз.

Или:

  • Извините, но из-за бюрократических проблем Ваша поездка в Институт общей генетики не может состояться.
  • Не беспокойтесь: американская бюрократия ничуть не лучше советской.

Если они вдруг выглядывали в окно, выходившее на помойку, они обычно восклицали: «Как прекрасный вид открывается из вашего окна!» Конечно, их можно было заподозрить в неискренности, но всё же это было намного лучше откровенного хамства.

Супруги МакГи – щеголеватый Джим и златокудрая Энн из Великобритании – составляли блестящую пару. Наше знакомство началось с того, что я нечаянно исковеркал их фамилию, произнеся её (кстати, в соответствии с правилами английской грамматики) как «МакДжи». Энн сразу же ринулась на защиту своей самобытности: «МакГи, МакГи», – выговаривала она мне. Тогда меня удивило «плохое» произношение Энн, и поначалу я принял её за еврейку. Но вскоре выяснилось, что Энн и Джим – чистокровные шотландцы. Выяснилось также, что есть шотландский (гэльский) язык, который не имеет ничего общего с английским, и вообще англичане – это завоеватели, а шотландцы (равно как ирландцы и валлийцы) – это коренные жители Британских островов.

Когда мы ехали на международную конференцию в Суздаль, я развернул свой завтрак и ради приличия спросил: «Может быть, кто-нибудь хочет варёное яйцо или бутерброд?» Энн и Джим вежливо отказались. Но минут через 5 Энн не выдержала: «Можно мне варёное яйцо?» Я с удовольствием разделил свой завтрак с моими гостями, и наш путь в Суздаль уже не казался таким долгим.

Суздаль очаровал всех нас. После заседаний мы посещали суздальские музеи, да и просто бродили по улицам этого древнего города, по набережной реки Каменки. Энн всё боялась натереть ногу, поскольку она не привыкла так долго ходить (у себя в Вудстоке она практически не ходила пешком, но лишь ездила на машине). Но всё обошлось, и мы пришли к финишу невредимыми.

На прощальном банкете стол ломился от яств. Тем не менее, каждый гость пришёл со своим подарком. Джим принёс бутылку виски, гость из Голландии – головку сыра, гость из Финляндии – сервелат, из Австрии – шоколадные конфеты «Моцарт». Звучали тосты о дружбе и сотрудничестве. Мне захотелось сделать для наших гостей что-то особенное: я подошёл к оркестру и попросил исполнить «Yesterday». Но там сказали, что они не играют эту песню. Тогда я подсказал им гармонию, они заиграли, а я исполнил вокальную партию – к восторгу всех присутствующих.

По возвращении в Москву, мы опять бродили – теперь уже по московским улицам и музеям. В Третьяковской галерее Энн отдавала предпочтение классической живописи, в то время как Джим оказался поклонником модерна, в частности, Ж. Брака (тогда же я узнал, что их сын Дэймон – тоже художник). Когда мы посещали кремлёвские соборы, Энн проявила живой интерес к русской истории и ставила меня в тупик своими вопросами, типа: «Сколько детей было у Анны Иоанновны»?

Наша переписка продолжалась более 30 лет. Недавно Энн покинула этот мир, но остался Джим, с которым мы до сих пор обмениваемся новогодними поздравлениями:

https://www.youtube.com/watch?v=IX0OHI72PNk

Ещё одна очаровательная пара, которую мне довелось опекать, была Норман Андерсон и его супруга Мэри из американского города Роквилл, штат Мэриленд. Норман возглавлял биотехнологическую лабораторию, которая была также и фирмой. Чтобы обеспечить финансирование своим исследованиям, ему приходилось постоянно суетиться – предлагать различные проекты или добиваться участия в уже существующих проектах, финансируемых крупными корпорациями или правительством. Этим вопросам, в частности, были посвящены переговоры, проходившие в нашей (большой) Академии наук, инициированные Безимени-4Норманом, где я был переводчиком. Его занятость никоим образом не шла в ущерб его чисто человеческим качествам – он всегда оставался любящим мужем и отзывчивым другом. В процессе нашего общения у меня даже сложился некий идеал Человека: это должен быть Специалист, это должен быть Бизнесмен, и это должен быть собственно Человек.

Жена Нормана – Мэри – была застенчива и молчалива, а если она что-то и говорила, то очень тихо. Однако, ходили слухи, что у неё коричневый пояс по каратэ (по-видимому, это избавляло её от необходимости вообще что-либо говорить). Возможно, слухи эти были ложными, но, на всякий случай, я обращался с ней особенно бережно. А ещё Мэри никак не могла понять, что «Таня» (так звали нашу секретаршу) – это, на самом деле, не «Титания», а уменьшительно-ласкательное от «Татьяна».

Благодаря ещё одному моему гостю – Джону Эвансу, – я познакомился с уэльской (валлийской) культурой и уэльским языком. Наше знакомство началось, опять же с моего коверканья, на сей раз места его рождения. Это был город Llanelli, который я, ничтоже сумняшеся, произнёс просто как «Лланелли». Проф. Эванс сразу же поправил меня: ɬaneɬı. Дело в том, что удвоенное «л» в уэльском языке произносится как глухой звук «л» (нечто подобное я, кажется, слышал в адыгском языке). Тогда же я узнал, что «как дела?» по-уэльски будет «шуд иˊхи» (с хрипящим «х»), а «здравствуй» – йехидˊда (опять же, с хрипящим «х»). Проф. Эванс также подтвердил, что деревня с одним из самых длинных названий в мире также находится в Уэльсе:

Вскоре после отъезда проф. Эванса на родину, я получил от него посылку, в которой был словарь уэльского языка, а также магнитофонная кассета с записями уэльских песен.

Самые тёплые воспоминания сохраняются у меня о Люке Кавалли-Сфорца и жене его Альбе. Люка – крупнейший специалист в области популяционной генетики. Он внёс огромный вклад в изучение генетических корней человека как биологического вида, а также происхождения различных человеческих рас. При этом большое внимание он уделял т. н. «культурной антропологии», выдвинув концепцию «генно-культурной ко-эволюции». В Москве он был нарасхват: мы сновали из одного научно-исследовательского института в другой, и наша культурная программа была сведена до минимума. Сам он также интересовался нашими исследованиями в указанной области и иногда просил меня организовать встречу со специалистами, не предусмотренными программой его пребывания в России.

Я вспоминаю наши разговоры «за жизнь» где-нибудь в гостиничном ресторане после трудового дня. Альба часто жаловалась на то, как одиноко они, итальянцы, чувствуют себя в Америке. Ведь как хочется иногда излить кому-нибудь душу! Однако англо-саксы, как правило, избегают сближения, и как только речь начинает касаться личных вопросов, между людьми возникает «стена». Поэтому среди друзей супругов Кавалли-Сфорца, в основном, были евреи – более близкие им по темпераменту (впоследствии мне довелось познакомиться с одним из них: это был выдающийся медицинский генетик Эррол Фридберг).

Люка был титан науки, склонный как к популяризации, так и к философскому обобщению. Одним из примеров такого подхода к науке стала его книга «Великие человеческие диаспоры (история многообразия и эволюции)», которая была написана совместно с его сыном и которую он мне подарил.

Его исследования вызывали неоднозначную реакцию в мировом научном сообществе. Впоследствии его обвиняли в неоколониализме, био-пиратстве, и даже в создании генетического оружия. Но ведь процесс познания нельзя остановить, и любое научное открытие можно употребить как на благо человечества, так и на его погибель. Альберт Эйнштейн высказал предположение о высвобождении огромной энергии при делении атомного ядра, но не он изобрёл атомную бомбу. Исходя из высоких нравственных качеств Люки Кавалли-Сфорца, я, не вдаваясь в подробности его исследований, всегда буду на его стороне и буду защищать его от любых нападок всеми доступными мне средствами.

https://www.youtube.com/watch?v=Cc8UpukwJgU

Но не вечно же мне только принимать гостей. Придёт время, когда и мне самому удастся повидать мир. Но для этого в России должна была произойти революция…

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s