Путевые заметки

Путешествовал я не так много. Но домоседом я также не был и старался использовать всякую возможность, чтобы «сменить обстановку». Из-за «железного занавеса» мои путешествия поначалу ограничивались пределами Советского Союза. Конечно, страна наша – большая, и здесь есть, что посмотреть. И всё же мне было тесно в этих бескрайних просторах, и я не успокоился, пока «железный занавес» не пал, и мир не открылся передо мной во всём его природном и людском многообразии.

Моя первая относительно дальняя поездка была в город Ярославль. Она состоялась, когда я был ещё в младенческом возрасте, и подробностей я не помню. Но она так сильно запала мне в душу, что я долгое время был уверен, что я родился в Ярославле, и моей матери стоило многих усилий, чтобы разубедить меня в этом (по официальным данным, я родился в Москве).

Крым

Уже в почти сознательном возрасте (тогда мне было 11 лет) мы с матерью совершили поездку в Крым. Когда мы устроились в купе, мать сказала мне: «Началось твоё первое путешествие». Поезд плавно тронулся, и некоторое время казалось, что тронулся не он, а соседний поезд. Но вот вокзал остался позади, и наш поезд, набрав скорость, уже мчался, отстукивая колёсами свой характерный ритм. Я жадно впитывал впечатления и, почти не отрываясь, смотрел в окно. Я видел, как русские избы сменяются украинскими мазанками, леса – степями. Утром следующего дня мы прибыли в город Севастополь.

В Севастополе мы перекусили у ϊдальнi (Крым уже тогда принадлежал Украине) и сели в ведомственный автобус-челнок, который повёз нас на самый юг Крыма – в посёлок Меллас. Я порядком устал, и поел я совсем некстати, а тут ещё местность пошла гористая, и наш автобус начал выделывать всякие виражи… Едва мы миновали Байдарские ворота мать моя воскликнула:  «Смотри, море!» Я взглянул туда, куда она показывала, но увидел лишь небо, по которому плыл пароход… И тут меня вырвало. К счастью, я успел высунуться в окно, так что, по крайней мере, салон автобуса и находившиеся там пассажиры не пострадали.

Говорят, что Севастополь в то время был закрытым городом, поскольку там базировался Черноморский флот СССР. Возможно. Но внешне это никак не проявлялось, и он запомнился мне просто как спокойный, уютный и чистый городок.

Мы перекусили у ϊдальнi (Крым уже тогда принадлежал Украине) и сели в ведомственный автобус-челнок, который повёз нас на самый юг Крыма – в посёлок Меллас. Я порядком устал, и поел я совсем некстати, а тут ещё местность пошла гористая, и наш автобус начал выделывать всякие виражи… Едва мы миновали Байдарские ворота мать моя воскликнула:  «Смотри, море!» Я взглянул туда, куда она показывала, но увидел лишь небо, по которому плыл пароход… И тут меня вырвало. К счастью, я успел высунуться в окно, так что, по крайней мере, салон автобуса и находившиеся там пассажиры не пострадали.

После перевала дорога стала немного прямее. Но вскоре мы свернули на узенькую шоссейку, круто спускавшуюся к морю. Дорога эта состояла из зигзагов: автобус то резко разгонялся, то круто поворачивал. Тогда же я заметил т. н. «уловители» – тупики, являющиеся продолжением прямых отрезков дороги  – на случай, если откажут тормоза. Но до моря мы в тот день так и не доехали – нас высадили у посёлка обслуживающего персонала санатория «Меллас» ХОЗУ ЦК КПСС, который, в отличие от самого санатория, находился достаточно высоко над уровнем моря. Нас встретили гостеприимные хозяева, которые были всего-навсего дальними родственниками уборщицы, работавшей в системе Военно-морского флота СССР, где врачом работала и моя мать. Нас ждал роскошный ужин, после которого нас уложили спать.

В ту ночь я спал плохо. Как только я закрывал глаза, передо мной вновь начинали мелькать картины, виденные мной из окна поезда. Лишь к утру этот навязчивый поток унялся, и я забылся беззаботным, сладким сном.

Посёлок, в который мы прибыли, представлял собой два двухэтажных многоквартирных дома, расположенных на широком уступе сбегавших к морю Крымских гор. В своей высшей точке горы образовывали сплошную стену, в которой различалась немного жутковатая гора Шайтан. На пологих участках местности росли высокие и раскидистые деревья, в том числе сосна Станкевича, а также крымский кедр. На крутых участках темнели заросли низкорослых дубов, перемежаемые прогалинами выжженной солнцем травы. К морю вела дорога, обсаженная кипарисами. Это было начало сентября, особой жары не было. Но всё же это был юг, и мы, уроженцы северных широт, в первый же день успели обгореть на солнце.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Там было тихо. Но это была какая-то насыщенная, звучащая тишина, отражаемая вздымающимися к небу горами. Основу этой тишины создавал отдалённый плеск моря, днём сочетаемый со стрёкотом цикад, а ночью – с переливами сверчков да шелестом крыльев летучих мышей. Ночное небо там усыпано яркими звёздами, которыя кажутся совсем близкими и тоже как будто излучают какой-то неведомый звук. Воздух там напоён запахом особенной, крымской хвои, который соединяется с запахом моря, создавая неповторимый аромат.

Вечера там были тёплые, и мы часто проводили их, сидя около нашего дома и ведя с соседями неторопливыя беседы. И всегда это были рассказы о чём-то хорошем: об интересных явлениях природы, о добрых людях, или о том, как кому-то в жизни повезло… Красота и соразмерность Природы этого места столь разительна, что люди, обретаясь в Ней, невольно стремятся подражать Ей – подобным образом музыкальная гармония воздействует на чуткую человеческую душу. Возможно, по этой причине жители нашего посёлка были люди светлые и незлобивые, и двери там никогда не запирались. Удивительные изменения произошли и с моей матерью. Ея привычная угрюмость куда-то исчезла. В ней пробудилась какое-то добродушие, она стала улыбаться и шутить. Иными словами, она стала, наверное, такой, какой некогда полюбил её мой отец. Между нами установилось редкостное взаимопонимание. Каждый день мы с ней спускались к морю, любуясь открывавшимися видами. При этом мы каждый раз пересекали живописную гору Дракон – дорога проходила как раз между зубцами Его хребта (ранее эта гора называлась «Ай-Юри», или «Святой Георгий»)..

«Дикий» пляж, на который мы ходили, был галечный. С правой стороны он ограничивался вдающейся в море горой Дракон, с левой стороны были разбросаны скалы причудливых очертаний, под которыми водились крабы. Народу на этом пляже бывало немного – какая-нибудь бабушка с ребёнком, да какой-нибудь пловец-охотник за рапанами. Вода была тёплая, за исключением тех случаев, когда преобладало «севастопольское течение». Галька же там так нагревалась на солнце, что ходить по ней босыми ногами было почти невыносимо. К концу нашего отпуска наши стопы стали мозолистыми, как у верблюдов. Иногда совсем близко к берегу подплывали дельфины, и мы наблюдали за их игрой.

Но мы не только ходили на пляж. Несколько раз мы выезжали на экскурсии по Южному берегу Крыма, посещая различные достопримечательности, в частности, домик А. П. Чехова в Ялте и дворец графа Воронцова в Алупке. Отдыхающие работники ЦК КПСС, с которыми мы ехали в автобусе, также оказались простыми, приветливыми людьми. В дороге иногда кто-то из них запевал какую-нибудь «народную» песню, типа:

  • А когда помрёшь ты, милый мой дедочек,
  • А когда помрёшь ты, сизый голубочек?

– и все подхватывали:

  • Во середу, бабка, во середу, Любка,
  • Во середу, ты, моя сизая голубка.

На потрёпанном «газике» мы также ездили в горы за кизилом, из которого мать потом варила варенье. Однажды соседи взяли меня на перепелиную охоту. Не забывал я и о своих учебных обязанностях: к моим услугам было пианино, стоявшее в санаторной столовой, на котором я «вымучивал» задание на лето, данное мне в музыкальной школе.

Всё в этом мире когда-нибудь кончается. А всё хорошее кончается особенно скоро. Вот и подошла к концу наша крымская сказка, и мы вернулись в мерзость повседневности. Но образ Природы как прекрасного и гармоничного Космоса крепко запечатлелся в моей душе, и никакие превратности жизни не смогли вытравить его. Художник пытается преобразовать предметы Природы в нечто совершенное. Каково же бывает Его удивление, когда Он обнаруживает, что искомое Совершенство уже существует, и для Его существования как будто не требуется никаких усилий. Впрочем, такое Совершенство открывается не всякому, но только Тому, Кто ищет Его.

Впоследствии, я ещё пару раз приезжал в Крым – тогда я «отдыхал» в пионерском лагере, расположенном на западном побережье, у мыса Лукулл, недалеко от того места, где некогда состоялось Альминское сражение. Но это был степной Крым, и к тому же казённая обстановка, так что того откровения, которое я ранее пережил в Мелласе, на этот раз не повторилось. Тем не менее, там было много поездок, в том числе, в Бахчисарай (где я увидел ханский дворец со знаменитым «фонтаном слёз»), Феодосию (где я посетил галерею И. К. Айвазовского), а также в Керчь (где я взбирался на гору Митридат).

Вновь приехать в Меллас мне удалось лишь в зрелом возрасте. Это были уже перестроечные годы, так сказать, «разгул демократии», и путёвки во многие места, ранее не доступные для простого народа, продавались всем желающим. Вот и я, воспользовавшись моментом, купил путёвку в бывший цековский санаторий «Меллас». С душевным трепетом я въезжал в знакомые пределы – уже не в качестве «дикаря», а полноправного отдыхающего. Но моё радостное предвкушение длилось недолго. В санатории не оказалось 1-местных номеров, а бассейн не работал (это был октябрь, что считалось «межсезоньем»). Когда я высказал свои претензии моему лечащему врачу, она простодушно возразила: «Вам не нравится? Уезжайте!»

Но это было не единственное разочарование, которое меня тогда постигло. Поднявшись в посёлок обслуживающего персонала, я уже не застал там того уединения, которое меня некогда так поразило. Всё это место было застроено 5-этажными коробками, за которыми громоздились гаражи. Теперь это был обычный посёлок городского типа, и название ему было «Санаторное». Неприятно удивлённый увиденным, я стал искать какого-нибудь местного старожила, кто мог бы мне рассказать о том, что там произошло за время моего отсутствия. Наконец, я разговорился с каким-то угрюмым стариком, и рассказ его был тоже невесёлый. Он поведал мне, что хозяева, у которых мы гостили, уехали к родственникам в Чехословакию. Судьба же других наших общих знакомых оказалась незавидной: кто-то спился, кого-то посадили, кого-то сбросили в пропасть…

Что же случилось с этим воплощённым Раем, с этим разоблачённым Космосом? Ведь Природа там всё так же прекрасна… Впрочем, не совсем так. Посёлок тот непомерно разросся – как вширь, так и ввысь. «Дикий» пляж теперь присвоен санаторием, и, вместо причудливых скал, там теперь асфальтированная дорога. В вышине, у подножия горы Шайтан, проложена скоростная трасса «Севастополь – Ялта». Кроме того, со стороны гор часто раздаются громкие взрывы – это добывают щебень. Кончено, все эти изменения – для удобства Человека. Но Природа ревнива к Своей красоте. И Она не прощает Человеку безрассудных посягательств.

Кастрополь2

Я покинул санаторий «Меллас» и устроился в частном секторе соседнего посёлка – Кастрополя. Весь день ушёл на обустройство. Вечером хозяйка спросила меня: «А ты видел скалу – Ихинению?» Я не сразу сообразил, о чём идёт речь, но, зная особенности народного говора, вскоре понял: «Ифигения»! Да, это, должно быть, то самое место, где развёртывалось действие знаменитой трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде»!

На следующий день я пошёл осматривать скалу, и она поразила меня своей необычной красотой. В ней была какая-то женственность и какая-то устремлённость. Я ещё раз убедился в том, что Природа южного берега Крыма настолько стремится к совершенству Сама по Себе, что от Художника требуется совсем немного усилий, чтобы довершить это стремление. Именно так, наверное, поступали древнегреческие колонизаторы, воздвигая здесь свои храмы и полагая в основу воспитания юношества единство гимнастики, математики и музыки.

Кастрополь

Как-то, бродя по окрестностям Кастрополя, я наткнулся на ещё одно чудо. Это был парк, разбитый вокруг старой усадьбы. Особенно меня поразили скульптуры, изображавшие обнажённых юношей. Конечно, подобный сюжет – вполне уместное дополнение средиземноморского пейзажа. Но это были не античные юноши, создававшие настроение гармонии и совершенства. Юноши, украшающие парк, повергают зрителя в состояние глубоких раздумий и безутешной печали. Самые названия этих скульптур – «Засыпающий», «Спящий», Пробуждающийся» – намекают на некую потусторонность. Как будто кто-то умер здесь. Я пытался навести справки, и одна из местных легенд действительно гласила, что умер сын хозяев этой усадьбы, и что эти скульптуры были поставлены здесь в память о нём. Но в дальнейшем такая версия событий не нашла подтверждения.

Говоря о Кастрополе, нельзя не упомянуть также о посещении его А. С. Пушкиным по пути из Гурзуфа в Бахчисарай, о чём свидетельствует установленный там памятный знак.

Новый СветМоя последняя поездка в Крым была в посёлок Новый Свет – я решил разведать места к востоку от Алушты, которая считается восточной границей ЮБК. Ехал я туда не через Севастополь, и не через Симферополь, а через Феодосию. Ощущение от этого места у меня сложилось смешанное. Горы там не такие высокие, как на ЮБК, но они также почти вплотную поступают к морю, образуя причудливые нагромождения, между которыми располагаются живописныя бухты. За горами начинается лиственный лес, который здесь вполне доступен, в то время как на ЮБК он недосягаем и скрыт за горной стеной. Что касается растений, то особенностью Нового Света является не кипарис, как на ЮБК, а древовидный можжевельник – это довольно высокие деревья, скорее напоминающие сосну, источающие смолистый запах.

Новый Свет также славится своим заводом шампанских вин. Конечно же, я не упустил случая изведать действие молодого новосветского шампанского. С каким удовольствие мы с друзьями вкушали эту игристую влагу, от которой почти не пьянеешь, устроив пикник в Разбоничьей бухте! Но, когда мы собрались уходить, оказалось, что наши ноги нас не слушаются, так что нам пришлось выбираться из этой бухты ползком. С новосветским шампанским связана легенда о том, откуда пошло это название – «Новый Свет». Раньше на месте посёлка располагалось имение князя Голицына, который и основал упомянутый завод. Говорят, что царь Николай 2-й посещал князя в его имении. Продегустировав выпускаемый им продукт, он произнёс: «Теперь я вижу всё в новом свете!»

Конечно, Новый Свет по-своему прекрасен. Но лучше Мелласа я всё же ничего не нашёл – причём того Мелласа, который исчез в водовороте времени, но который остался там, на дальнем берегу моего детства.

Народныя песни

villageВ студенческие годы я неоднократно принимал участие в фольклорных экспедициях, куда меня приглашали мои друзья из Московской консерватории. Костяк этих экспедиций составляли хрупкия девушки, так что использовали меня там в основном как «тягловую силу». С катушечным магнитофоном на ремне, перекинутом через плечо, я исходил значительные пространства в Рязанской, Владимирской и Горьковской (ныне Нижегородской) областях России.

Тогда я почувствовал разницу между городской и сельской жизнью, между городским и сельским населением нашей необъятной страны: это были 2 мира, между собой никак не сообщавшиеся. Прежде всего, меня поразили сельския дороги, вернее, их фактическое отсутствие. Вместо автобусов, перевозки (в том числе, пассажиров) в некоторых местах осуществляли самолёты-кукурузники. Из-за болотистой местности, многия дороги за лето не просыхали, и, чтобы попасть из одной деревни в другую, нам порой приходилось передвигаться по щиколотку в воде. Я видел своими глазами, как на одной из таких просёлочных дорог застрял колёсный трактор, а гусеничный трактор его вытаскивал. С одной стороны, отсутствие дорог было большим неудобством. С другой стороны, тем самым обеспечивалась «заповедность» этих мест, что способствовало сохранению остатков древней культуры. Там, где были проведены асфальтированныя дороги, люди пели лишь городские романсы и песни советских композиторов.

peasant womenОсновное население тамошних деревень составляют пожилыя женщины и просто старухи (мужчины погибли в войнах, репрессиях или просто спились). Избы, в которых они живут, с виду неказистые, но внутри, как правило, уютно и чисто.Народ там гостеприимный: тебя всегда накормят и предоставят ночлег (особенно, когда узнают, что ты «из самой Москвы»). Говор там особенный: в Рязанской области «якают», а «в» у них звучит, как украинское «у» (например, они говорят не «в лесу», а «у лясу»). Они также и «цокают» (например: «сяду я на лавоцку, выгляну в окошецко»). Вместо «ф» они произносят «х» (меня они «воспели» как: «соколик ты наш Ляксеюшка, свет-Яхимовиц»). Во Владимирской и Горьковской областях «окают», а в пограничных деревнях также и «якают», и «цокают». В вопросительных предложениях они делают повышающую интонацию и употребляют частицу «ти» (например: Машка-ти дома?).

Это действительно была другая Россия. Создавалось впечатление, что время там давно остановилось, что нет никакой советской власти, никакого коммунизма. Дети там бегают в нагрудных крестах. Каждая деревня имеет свою собственную стать – свои песни, свои обычаи. Даже «общие» песни исполняются в каждой деревне по-разному. Один раз мы набрели на деревню, где жили молокане, в другой раз, где жили староверы. Все они радушно нас принимали и охотно рассказывали об особенностях своего вероучения.

Но самое большое потрясение я испытал, когда я впервые услышал настоящую народную песню в подлинном исполнении. Это случилось на исходе дня, когда мы, наконец, добрались до деревни, значившейся 1-м пунктом в нашем маршруте. Мы увидели группу пожилых женщин с косами и граблями на плечах, по-видимому, возвращавшихся с полевых работ. Оне обступили нас и стали расспрашивать: кто мы и откуда. Узнав, что мы приехали за старинными песнями, оне были немного озадачены: кому это могло понабиться? Но раз мы проделали такой долгий путь, «значит это кому-нибудь нужно». В общем, оне согласились спеть для нас прямо на улице. Одна затянула песню, другия подхватили, и…  Ничего подобного я в своей жизни ранее не слышал. Как будто пространство и время разверзлись передо мной. Я перестал понимать, где я нахожусь, и какой век на дворе. Если бы каждый куплет не завершался мощным унисоном, всё это можно было бы воспринять как сплошную какофонию. Но старухи каждый раз старательно выпевали эту «какофонию», и для них она, по всей видимости, была столь же естественной, как для нас наши заветные «три аккорда». К тому же пели оне открытым, пронзительным голосом, без вибраций, отчего эти вопиющие диссонансы звучали ещё терпче. Создавалось ощущение чего-то первозданного, какой-то дикой, необузданной стихии.

Впоследствии мы делали многоканальные записи некоторых песен, когда каждая «песельница» имела свой микрофон. Оказалось, что каждая из них вела свой «мотих», который исполнялся на одной и той же высоте, а какие созвучия при этом образовывались «по вертикали», никого не волновало. Даже баховская полифония была вполне гармонична. Но здесь Бах явно «отдыхал». Вскоре мы «втянулись», и даже вернувшись после трудового дня в наш базовый лагерь, мы слушали на только Beatles или Мессу си минор, но мы также часто прокручивали новые записи наших «бабушек».

Мы продолжали ходить по деревням. Постепенно вырисовывалась картина крестьянской жизни – такой, какой она была  на протяжении веков (а, может быть, и тысячелетий). Песня сопровождала Человека от колыбели до могилы. Одне песни пелись по праздникам, другия – в будни. Были трудовыя песни, были «карагодныя», а были и «протяжныя» – которыя пелись на «вецарухах». Были также песни о каких-нибудь исторических или мифологических событиях. Конечно, апогеем крестьянской песни была свадьба. Это было многодневное массовое музыкально-театрализованное действо: свадьбу «играли», и а каждом ея этапе звучали определёныя песни. Похороны также не обходились без песни – она называлась «похоронный плач», который «вопился» на определённый текст и на определённый «мотих». Были и т. н. «духовные стихи» – песни на религиозный сюжет, часто сопряжённыя с размышлениями о смысле жизни:

  • На закат солнце закаталося,
  • Как душа с телом расставалася.
  • Ах ты тело моё, тело белое,
  • Ах и что же ты на свете делало?

Неудивительно, что у всех крестьян был музыкальный слух, причём это был абсолютный слух, и вопрос о музыкальном воспитании там был решён изначально. И вообще, жизнь крестьянина – это была гармоничная, ритмичная, размеренная, осмысленная жизнь, где «метафизические» вопросы «снимались» органичным сочетанием христианства и язычества. Недаром наши «народники», а затем Л. Н. Толстой и М. Хайдеггер так превозносили крестьянство: у него действительно было чему поучиться.

Но России не повезло. Вся ея многообразная культура, в том числе народная культура, была положена на алтарь Коммунизма. Несмотря на заклинания его жрецов о расцвете культуры под мудрым руководством коммунистической партии, таковая безвозвратно почила в Бозе. Ибо нельзя одной рукой поливать дерево, а другой подрубать ему корни, одной рукой расширять русло реки, а другой заглушать ея источник. Тем, кто нам пел, было от 60-ти до 90 лет, т. е. это были люди, воспитанные в до-революционной России. Ни межплеменныя междоусобицы, ни татаро-монгольское нашествие, ни зверства Ивана Грозного, ни годы великой смуты, ни реформы Петра, ни реформы Александра 2-го не смогли уничтожить то, что коммунистам удалось за считанные годы. «Музыку создаёт народ, а мы, композиторы, лишь аранжируем её», – говорил М. И. Глинка. Теперь музыку уже некому создавать. Стало быть, и аранжировать нечего.

PS. Пожалуй, это единственная подлинная народная песня, которую можно сейчас найти в Интернете:

http://www.youtube.com/watch?v=MYk0GGpHv4k

По республикам СССР 

Я не входил в элиту советского общества: у меня никогда не было ни дублёнки, ни пыжиковой шапки, я не был сыном высокопоставленных родителей, и жил я в общей квартире, и зарплата моя была 110 рублей в месяц. Моё общественное положение обусловило и географию моих поездок того времени: она ограничивалась пределами СССР. Я побывал на Украине, в Белоруссии (ныне Беларусь), в Латвии, Литве, Грузии, Азербайджане, Казахстане и Узбекистане. Что касается собственно России, то я ездил в Петрозаводск и Карелию, в Рязань и Рязанскую область, во Владимир и Владимирскую область, в Ленинград и Гатчину, в Вологду и Вологодскую область, в Ярославль и Ярославскую область, в Екатеринбург, а также в некоторые места на Кавказе. Хотелось бы рассказать об этих моих поездках более подробно.

Украина

Я уже рассказал о моих путешествиях по Крыму, который ранее принадлежал Украине. Кроме того, я ещё бывал в Одессе, где жила гимназическая подруга моей бабки со своими нисходящими. Не знаю, как сейчас, но тогда народ в этом городе жил специфический, и там никогда нельзя понять: то ли тебя хотят обласкать или облапошить, шутят ли они или говорят серьёзно. Наверное, что-то среднее. Скорее всего, одесситы несколько иначе смотрят на вещи, и их мировоззрение неотделимо от знаменитого одесского (чаще всего, мрачного) юмора. Сразу же вспоминается следующий анекдот. Приезжий спрашивает у одессита: «Где здесь море?» Одессит же отвечает: «Видите ли, у нас есть море евреев, море проституток, и Чёрное море. Таки-какое Вам нужно?».

Там особый говор, особая интонация, и, можно даже сказать, особый язык. Например, более нигде ты не услышишь такое выражение, как «делать бульвар» (т. е. гулять по бульвару туда и обратно). Когда вы едете в переполненном  трамвае, который проезжает между тюрьмой и кладбищем, вы можете услышать лаконический комментарий: «Здесь стоят, там сидят, а там лежат». И т. д. И  т. п.

OdessaПомню прекрасный оперный театр, Потёмкинскую лестницу, статую Дюка, а также знаменитый рынок «Привоз». Но не только центр вспоминается мне. Я помню окраины Одессы, где преобладали частные дома, утопающие в садах, и где были улицы с ласковыми названиями, как в известной песне Ю. Антонова:

  • Пройду по Абрикосовой сверну на Виноградную
    И на Тенистой улице я постою в тени
    Вишневые Грушевые
    Зеленые Прохладные
    Как будто в детство давнее ведут меня они.

В Одессе есть море (имеется в виду Чёрное море), песчаные пляжи, скалистые берега. Всё это немного напоминало Крым. Но тем более это пробуждало во мне тоску о Крыме, о его Южном Береге. Для обозначения подобных пейзажей и подобных ощущений я даже придумал новое слово: «недо-Крым». Так музыка Метнера похожа на таковую Рахманинова, но никогда не дотягивает до нея.

По вечерам мы собирались за одним столом, все 3 поколения. Тогда не было конца рассказам о дореволюционной российской жизни, о жизни в оккупированной Одессе, и, конечно же, о современности.

Я также побывал на западной Украине: это был санаторий в Моршине. Это было лето, но с погодой мне не повезло: практически всё время шёл дождь. Природа же, благодаря теплу и влажности, поражает там своей пышностью. Вокруг раскинулись широколиственные леса. Вдали были видны синие очертания Карпатских гор. На дорогах часто попадались раздавленные ужи, которые выползали на асфальт погреться. Народ там разговаривал на украинском языке, причём в «западеньском» его варианте с его знаменитым «файно». Были там и «классические» украинцы, которые говорили: «гарно». Горничная встретила меня вопросом «Яка кімната?» Впрочем, были там и те, которые говорили на русском языке. И все друг друга понимали.

Делать там было нечего, кроме как гулять под зонтиком в окрестностях санатория в перерывах между процедурами. В одну из таких прогулок я набрёл на шикарное здание. Это был санаторий «Хрустальный дворец». Я спросил у местных жителей: «От какого ведомства был этот санаторий». Мне ответили: «Это для панов». Из чего я сделал вывод, что социальные противоречия тогда были там сильнее, чем национальные.

Лишь пару раз мне удалось вырваться из Моршина – сначала в Стрый, затем во Львов. Ездил я туда на электричке. По прибытии во Львов, я побрёл, куда глаза глядят. Прежде всего, я обратил внимание на то, что мостовые (да и некоторые тротуары) там мощены булыжником. Конечно, это создаёт определённый колорит, но для пешехода такое покрытие вряд ли можно считать идеальным. Вскоре я набрёл на огромный храм, в котором, в соответствии с лучшими «совковыми» традициям, располагался Музей истории религии и атеизма. Я пошёл дальше и попал на Лычаковское кладбище. Оно было действующее. Как раз хоронили какого-то юношу. Он лежал в гробу, как живой, а за гробом шли его друзья, которые, как мне показалось, были более озабочены своей внешностью, чем переживаниями по поводу утраты. Я не стал углубляться в кладбищенские пределы и вернулся в львовский «акрополь».

LvivЧерез некоторое время я очутился на небольшой, уютной площади, на которой стоял памятник А. Мицкевичу, а рядом с ним был книжный магазин, где, по всей видимости, продавались произведения великого польского поэта. Дошедши до Львовского оперного театра и полюбовавшись им, я свернул на улицу, которая привела меня обратно, к железнодорожному вокзалу. Так закончились мои путешествия по Украине.

Но моя связь с Украиной – более глубинная. Ведь мой отец – уроженец Черниговской губернии. Когда мне было лет 13, я услышал песню «Черемшина» и был очарован ею. Мне достали слова, и я выучил её. С тех самых пор я время от времени напеваю:

  • Знов зозулi голос чути в лiсi,
  • Ластiвки гнiздечко звили в стрici.
  • А вiвчар жене отару плаєм,
  • Тьохнув пiсню соловей за гаєм.

Беларусь

Моё знакомство с Беларусью было довольно кратким. Оно состоялось в мои университетские годы, когда я гостил у моего университетского товарища в одной из деревень Магілёўскай вобласці. Эта республика мне сразу же показалась более «европейской», чем Россия. Люди там, в основном, более открытые, не такие «зажатые», как у нас. У Магилёўе чистые улицы с неразбитой проезжей частью. В магазинах вас встречают приветливые продавщицы, одетые в униформу. В деревнях крестьянские дворы более широкие, и дома более просторные и ухоженные.

В деревне, где я жил, говорили на русском языке (по крайней мере, так считали ея жители). Но я первое время почти ничего не понимал из того, что они говорили. Этот вариант русского языка был весьма своеобразный. Вместо «д» они произносили «дз», «ч» они произносили утрированно («чаго?»), вместо «первый» они говорили (и писали) «першы» и  т. д. Такие выражения, как «у лясу» я уже слышал в Рязанской области, и с ними не возникало трудностей. Но в их речи часто попадались слова, которые вовсе не встречаются в русском языке. Например, вавёрка (белка), бусел (аист), «пуня» (хлев), киндюх (домашняя колбаса). И пока тебе их не переведут, ты не поймёшь, о чём идёт речь. Конечно же,  «беларускае» правописание – это рай для ленивых: как слышится, так и пишется («карова», «малако» и т. д.) Вскоре и я поднаторел в местном диалекте и, по мере надобности, вставлял в свою речь фразы, типа: «нема калi» или «вельмi добра».

Мать моего товарища была недавно овдовевшая простая беларуская крестьянка, пережившая и коммунистическую коллективизацию, и нацистскую оккупацию. Что касается коллективизации, то здесь она оказалась в привилегированном положении, поскольку её муж сам был председателем колхоза. Что касается оккупации, то здесь, как ни странно, её покровителем выступил немецкий офицер, который защитил её от пытавшегося её расстрелять «родного» полицая.

Радиоточка во многих избах нашей деревни работала круглосуточно. Но крестьяне не обращали никакого внимание на это постоянное «промывание мозгов» и, чем громче было включено радио, тем крепче они спали. Интересно, что радио там вещало на чистой «беларускай мове». Отдавая должное пролетарскому интернационализму, там всё же заботились о сохранении своей национальной самобытности.

drutПрекрасна природа Беларуси, полноводны ея реки и необъятны леса. Гостеприимны и радушны ея люди. Ея культура жива и многообразна. Она получает подпитку со стороны современных классиков беларускай літературы, в том числе, Васіля Быкаўа и Максіма Танка. Благодаря ансамблю «Песняры», беларуская культура достигла новых высот. Творчество этого ансамбля получило высокую оценку многих мировых знаменитостей, в том числе, одного из «битлов» – Джорджа Харрисона. Хочется закончить этот краткий очерк отрывком из песни ещё одного берарускага ансамбля – «Сябры»:

  • Вы шуміце шуміце надамною бярозы,
    Калышыце люляйце свой напеў векавы,
    А я лягу прылягу край гасцінца старога
    На духмяным пракосе недаспелай травы.

Грузия

  • Не пой, красавица, при мне
  • Ты песен Грузии печальной.
  • Напоминают мне оне
  • Другую жизнь, и берег дальний.

Одна из первых моих поездок за пределы России была в Грузию. В то лето я проводил студенческие каникулы в местечке Аше в российской части Черноморского побережья Кавказа. Это Asheбыла моя 1-я поездка на Кавказ, и я был поражён буйством Природы этого края. Горы там покрыты густым, диким лесом. Когда идёшь по лесу, иногда чувствуешь характерный запах – это где-то копошится мускусный червь. По ночам был слышен вой шакалов. Невдалеке было расположено удивительное древнее каменное погребальное сооружение – дольмен. Местное население – адыги. В их языке я услышал необычный звук: «л», но без озвучения (впоследствии я обнаружил этот звук в валийском языке, который обозначается там как “ll”, а произносится как [ɬ]).

Побыв некоторое время в Аше, я решил воспользоваться моим нахождением в указанном регионе и навестить моего приятеля, жившего в столице Грузии – Тбилиси. Я сел в электричку, пересёк границу с Грузией (тогда Грузия входила в СССР) и доехал до столицы Абхазии – Сухуми (тогда Абхазия входила в состав Грузии). Железная дорога пролегала в основном вдоль побережья Чёрного моря. С противоположной стороны к морю подступали горы. Всё это создавало захватывающее зрелище. Местные жители, садившиеся в электричку и выходившие из нея, были богато и со вкусом одеты, с преобладанием в их одежде натуральной кожи. Через открытые окна электрички со стороны селений до моего слуха иногда доносились многоголосыя народныя песни.

Доехав до Сухуми, я обнаружил, что на поезд, следовавший в Тбилиси, билетов не было. Пришлось связаться по телефону с матерью моего друга, которая подсказала мне, к кому обратиться. Вскоре в руках у меня был заветный билет, и утром следующего дня я прибыл в Тбилиси.

Для моего друга приезд мой был столь же ожидаем, сколь и невероятен. Он не скрывал своей радости и лишь растерянно повторял: «сюр, сюр..» Ему не терпелось посвятить меня во все тонкости тбилисской жизни. Целыми днями мы бродили с ним по старому Тбилиси, осматривали достопримечательности, ели хинкали, пили воду «Лагизде», заходили в гости к его друзьям, где проводили время в бесконечных беседах. А из окон соседних домов иногда доносились чудесные грузинские городские романсы.

TbilisiТбилиси был и ранее мне знаком по популярным тогда у нас грузинским короткометражным фильмам. Теперь же я мог увидеть преобладающее место действия этих фильмов воочию. Мне показалось, что основное население старого Тбилиси – это люди небогатые (причём, чуть ли не большинство из них – армяне). Живут они в общих квартирах, в малоэтажных домах с галереями, которые образуют знаменитые внутренние «тбилисские дворики». Я видел лачуги, приткнутые к отвесному берегу реки Куры, похожие на гнёзда ласточки-береговушки, в которых ютилась тбилисская беднота. Грузинския женщины, как мне показалось, одеваются лучше, чем мужчины, оне ходят неторопливо, с каким-то особым, внутренним достоинством. Я также заметил людей, в цветастых одеждах и с мётлами в руках. «А это наши дворники», – пояснил мой друг (в основном, это были курды). Я пытался выучить некоторые грузинские слова: «гисменд», «вергетхвид», «укацравад». Мне также понравилось, как по-грузински будет «сверчок»: цинцинателла. А такое выражение, как «гамарджоба, генацвале» /здравствуй, товарищ/ было знакомо всем советским людям. Но самое интересное то, что «Грузия» по-грузински, будет «Сакартвело», что означает «земля картвелов» и что, чудесным образом, перекликается с моей фамилией.

Мать моего друга работала тогда в Министерстве просвещения Грузинской ССР. По ея протекции для меня – гостя из Москвы – была выделена правительственная чёрная «Волга», на которой мы ездили в древнюю столицу Грузии – Мцхету. Да, это было то самое место, воспетое Лермонтовым, где шумят, обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры. Я увидел главный православный храм Грузии – Светицховели, а также монастырь Джвари. В 4-м веке по Р. Хр. в этом месте жителям древней Иверии проповедовала учение Христа святая Нина.

Ещё жива была бабушка моего друга, и мы по вечерам с интересом слушали ея рассказы «про старину». До большевистской революции она была активисткой партии социалистов-революционеров. Основная ея партийная работа проходила в Батуми. Она вспоминала, как во время 1-й мировой войны город был захвачен турками. Затем пришли британцы, которые кормили своих лошадей шоколадом. Там были и шотландские бойцы, которым некоторые бесстыжие граждане норовили заглянуть под юбки.

Символично, что мой друг жил на улице, названной в честь выдающегося грузинского философа – Шалвы Нуцубидзе – основателя «алетологии» (учения об Истине), пытавшегося преодолеть противоположность Субъекта и Объекта. Указанная противоположность, в конечном счёте, была преодолена. Но такое преодоление было бы невозможно без всеобъемлющей теоретической подготовки.

Латвия

Моя поездка в Латвию также произошла в университетские годы. Мать одного из моих приятелей работала секретарём у председателя совета министров СССР А. Н. Косыгина, и через неё для меня был забронирован номер в одной из гостиниц в Юрмале, на Рижском взморье. Это место называлось Майори. Республики Прибалтики считались нашей «советской заграницей», и я не без некоторого трепета предвкушал мою 1-ю встречу с «Европой». И мои ожидания вполне оправдались.

MajoriМайори оказался уютным городком на берегу Рижского залива Балтийского моря. Одноимённая гостиница, в которой я остановился, располагалась в старом здании с причудливой архитектурой. Одновременно со мной там отдыхали артисты театра им. Моссовета, в частности, С. Юрский, М. Терехова и Е. Стеблов. Мы встречались каждый день в гостиничной столовой: Юрский в модном тогда джинсовом костюме и кепочке, Стеблов в вызывающих шортах, и Терехова, по-видимому, никогда не выходившая из образа. Я помню, как она картинно обращалась к какой-то старушке и нараспев произносила: «Позвольте, я помогу Вам отнести Ваш поднос».

Это было летом, так что я почти целый день проводил на пляже. Балтийское солнце не было жгучим, и обгореть там было практически невозможно. По вечерам я гулял по тому же пляжу, который в это время дня превращался в бульвар. Публика там была солидная, и все были одеты в костюмы и вечерние платья.

Конечно же, я купил разговорник и начал изучать латышский язык. В этом языке, как и в финском, ударение в словах всегда падает на 1-й слог. Это часто сочетается с растягиванием последнего слога, что создаёт впечатление полного отсутствия ударения. Нечто подобное можно услышать в северном (в частности, вологодском) наречии русского языка (например: «он разговаривāт»). В латышском языке также можно найти интересные параллели со славянскими и прочими языками. Как и в латинском языке, к названиям предметов мужского рода в именительном падеже здесь прибавляется окончание «с» («ш»). Так, «он» по-латышски будет «виньш», а «она» – «виня». «Снег» будет «сниегс», зима – «зиема», а «северный ветер», соответственно, «зиемелис». «Друг» будет «драугас», а «дружба» – «драудзиба». Слово «работать» по-латышски звучит вполне откровенно: «стрāдāт».

В дальнейшем, я даже выучил целую песню на латышском языке. Там есть следующий припев:

  • Skaties, celiniek, tur augstu, augstu gaisā,
  • Staigā ziemelis un māsas lapas kaisa…
  • Viņš jau nežēlos, viņš metīs tieši sārtā
  • Lapas dzeltenās un lapas tumši sārtās.

Буквально:

  • Смотри, путник: там, высоко в небе
  • Ходит холодный ветер и срывает листочки
  • Он не пожалеет, он бросит прямо в огонь
  • Листья жёлтые и листья тёмно-алые.

И в прекрасном переводе И. Шаферана:

  • Листья жёлтые над городом кружатся,
  • С тихим шорохом нам под ноги ложатся,
  • И от осени не спрятаться, не скрыться,
  • Листья жёлтые, скажите, что вам снится.

Литва

В Литве я побывал дважды. Первый раз, это был санаторий в Паланге, куда я ездил зимой по соцстраховской путёвке. Напрямую на поезде до места доехать не удалось – не было билетов. Пришлось сначала лететь самолётом до Каунаса. Долетел я хорошо, но, оказавшись в Каунасе, я немного растерялся. Как неприкаянный, я, со своим чемоданом, бродил по этому чужому, неуютному городу. Несмотря на нулевую температуру, там было холодно. Причём, холодно было везде: и на улице (наверное, из-за высокой влажности), и в кафе, куда я зашёл перекусить и погреться (наверно, из-за экономии). На мой вопрос, как пройти к железнодорожному вокзалу, прохожие отвечали: «Нэ знаю» или «Нэ понимаю». Наконец, я встретил русского военного – такого же «захватчика», как и я, – и он подробно объяснил мне, как туда добраться.

Palanga seaСанаторий, куда я, в конечном счёте, прибыл, представлял собой старое, деревянное, двухэтажное здание, выходившее одной стороной прямо на море. В одну из комнат, расположенных на той самой стороне, меня и поселили. Возможно, в тёплое время года и в какой-нибудь южной стране такой “ocean view”1 был бы вполне уместен. Но в условиях зимней Прибалтики это не доставляло никакого удовольствия. Хотя окна в комнате были заклеены, ветер, дувший с холодного, штормящего Балтийского моря, проникал во все ея уголки, и от него не было никакого спасения. Я позвал работников санатория. Они ходили по комнате, переглядываясь и недоумённо пожимая плечами. Несмотря на моё присутствие, они разговаривали на литовском. Однако в их разговоре я различил одно слово, которое звучало наиболее часто: «нярвай» («нервы»). В общем, меня всё-таки перевели в другую комнату, выходившую окнами на противоположную сторону.  

Но там меня подстерегала другая напасть. Фанерная стена, у которой располагалось моё койко-место, соседствовала с холлом санатория, где была остеклённая входная дверь, которая хлопала через неравномерные, но достаточно короткие промежутки времени. Тогда я написал объявление: «Дверью не хлопать» и прикрепил к его двери. Поскольку дело происходило в Литве, я решил сделать моё объявление двуязычным. Ближайшим носителем языка там была наша уборщица, к которой я и обратился с вопросом: Как будет по-литовски «дверью не хлопать»? Уборщица вся засмущалась, раскраснелась, и, наконец, выдала: «Наши не хлопают».

Санаторий тот располагался недалеко от дворца Тышкевичей, вокруг которого был лесопарк, и я находил отдохновение, бродя по его живописным аллеям. Меня поражала нетронутость Природы этого волне обжитого края: вокруг меня сновали непуганые птицы, ко мне подбегали белки, а как-то раз недалеко от меня неторопливо проследовало стадо косуль. Однажды моё единение с Природой было нарушено появлением компании местной молодёжи. Один из них подошёл ко мне и строго спросил: «Киэк валанду?» Я же не растерялся, поскольку уже купил литовский разговорник, так что фразу «Сколько времени?» вполне распознал. Я сделал самую располагающую физиономию и протянул ему мою руку, обнажив наручные часы на запястье. Он посмотрел на мои часы и, по всей видимости, был вполне удовлетворён моим ответом.

С подобным вопросом ко мне впоследствии обращались в различных местах. Когда я был в Турции и бродил в окрестностях Фазелиса, мне встретилась местная крестьянка, которая спросила меня «Саат кач?» Я же, поднаторев к тому времени немного в казахском, вспомнил, что по-казахски «сколько времени?» будет «Сағат қалай?». Таким же манером я показал ей на свои наручные часы. Всё-таки полезно иногда бывает знать языки!

Моя 2-я поездка в Литву была более удачной во многих отношениях. Мне, опять же, через секретариат А. Н. Косыгина, забронировали номер в престижной «Базе отдыха моряков» в той же Паланге. Опять же, это было, зимой, и, как назло, я тогда сильно болел простудой. Но мне сказали: «Ты только доползи!», и я всё-таки решился поехать.

В регистратуре мне выдали карточку, в которой я фигурировал как «Алексеюс Ефимявичус». Войдя в кабинет врача, я немного опешил: передо мной сидел сухощавый человек в очках с роговой оправой с типично нацистской внешностью. «Мне конец», – подумал я. Видимо, заметив мой испуг, он улыбнулся и заговорил со мной вполне доброжелательно и даже доверительно. Вскоре мы уже беседовали, как старые друзья. По манере общения он напомнил мне замечательного доктора Г. А. Кулижникова, с которым я познакомился в студенческие годы. Этого же звали доктор Вашкялис, и его хорошо знали в Паланге. Он выписал мне пару лекарств, и через пару дней я был уже «как новенький».

Рядом со зданием «базы» находился плавательный бассейн, который я сразу же облюбовал. На вопрос: «Какой мне нужен бассейн закрытый или открытый?» я ответил: конечно же, открытый (по-литовски «атвирас»). В раздевалке было тепло: туда можно было проходить в своей уличной обуви, и никто на меня не орал – лишь какой-то мужичок бегал за мной и тряпкой подтирал оставляемые мною «следы». Он же предлагал посетителям плавки и другие купальные принадлежности. В бассейне также был фен, комната отдыха, бар, и прочие атрибуты заведений подобного рода. Конечно, плавание в открытом бассейне при минусовой температуре воздуха несёт с собой ни с чем не сравнимые ощущения. Кроме того, в каждом сеансе там была своя драматургия. Сначала ты плаваешь по кругу, против часовой стрелки, под расслабляющую музыку (если ты кого-то ненароком задел рукой или ногой, ты говоришь: «атсипрашау» /извините/). Через какое-то время включается водопад, и все устремляются постоять под его струями. Наконец, ты взбираешься на ледяную горку и лихо съезжаешь с неё на 5-й точке.

Не знаю, связано ли это напрямую с посещением мною палангского бассейна, но в мировоззрении моём тогда произошёл существенный сдвиг: я вышел из-под влияния Ницше. Перефразируя одну из его цитат, отныне я часто повторял про себя: «Красота Бога явилась мне, как тень. О, братья мои, что мне теперь Сверхчеловек!»

Тем временем, я уже вполне освоился в Литве. Я бойко торговался на рынке на литовском, и когда мне говорили «кятуряздяшимт» /сорок/, я упрямо твердил: «Ня, триздяшимт» /нет, тридцать/. Возвращаясь в гостиницу, я говорил: «Прашом дуоти ман рактус камбарис шешишимтай ир аштунтас /прошу дать ключ от комнаты 608/. По вечерам я ходил к морю, а на ночь смотрел по телевизору прекрасный австралийский сериал «Все реки текут». В последний день моего пребывания там я накупил свежайших литовских лакомств и, прилетев в Москву, раздал их моим друзьям и домашним

Я много узнал о Литве, о ея непростой истории. В 15-м веке Великое княжество литовское простиралось от Балтийского до Чёрного моря (правда, там говорили по-русски, и исповедовали православие). Как и некоторые другие народы, литовцы также  искали свою «национальную идею», которая, в конечном счёте, сводилась к тому, что они «не красные, и не коричневые». Я также узнал, что Литва, несмотря на ея небольшие размеры, фактически поделена надвое, что есть аукштайские и жямайтские литовцы, между которыми не всегда преобладает взаимопонимание. А само название «Литва» (Лиетува) происходит от слова «лиетус» – «дождь».

Когда-то давно, в музыкально-литературной композиции, посвящённой 50-летию СССР, я, сообразно с моей внешностью, представлял Литву и читал стихотворения Саломеи Нерис:

  • Маленький мой край, как золотая
  • Капелька густого янтаря,
  • Он блестит, в узорах расцветая,
  • Льётся в песнях, радостью горя.
  • Влившись в СССР народов море,
  • Зазвени, как новая струна
  • В их могущем и согласном хоре,
  • Светлая Литва, моя страна!

Литва, как влилась в СССР, так и «вылилась» из него. Теперь она влилась в Европейский союз. Но значит ли это, что она, наконец, нашла себя? Скорее всего, она просто выбрала меньшее из зол.

Казахстан

???????????????????????????????В Казахстане я оказался, опять же, в перестроечные годы, когда общедоступными стали путёвки в санатории, ранее находившиеся в ведении ЦК КПСС. Санаторий, куда я приехал, располагался в степи, недалеко от тогдашней столицы республики – Алма-Аты (ныне Алматы). Вблизи санатория протекала река Аксай, а вдалеке виднелись вершины Тянь-Шаня, вернее, северный хребет этой горной системы, называемый Заилийским Алатау. Меня, как музыканта, прежде всего, поразила необычная акустика этого места, создаваемая этим естественным отражателем, благодаря чему все звуки там обретали некую пространственность.

AlatauЗдание санатория было грандиозным и скорее напоминало дворец: казахская партийная номенклатура отдыхала и лечилась с не меньшим размахом, чем русская. Сначала меня поселили в 2-местном номере. Я к тому времени был уже немолод, и проживание в одной комнате с пусть даже вполне добропорядочным человеком меня тяготило (тем более, что после длительного перелёта я никак не мог прийти в себя). Я пошёл на приём к главврачу санатория, и, пожалуй, впервые в жизни, мне удалось-таки выпросить себе 1-местный номер. Главврача того звали Ораз-гельды Беденович. Впоследствии мне ещё не раз доводилось видеть доброжелательность восточных людей и ощущать тепло их гостеприимства.

Плавательный бассейн в санатории не работал, делать там было нечего, и ходить было некуда. Хорошо, что там работала библиотека, так что я, взяв нужные учебники, принялся изучать казахский язык. Это был мой 1-й опыт знакомства с языком тюркской группы, и опыт этот оказался интересным и полезным. Я узнал, что для записи казахского языка сначала использовалась арабская вязь, затем это была латиница, и лишь сравнительно недавно здесь утвердилась кириллица. Чёткие принципы построения предложений и строгий порядок слов роднят этот язык с западноевропейскими языками, в частности, с немецким.

Для европейского уха казахский звучит грубовато, и даже «ругательно». До моей поездки в Казахстан я слышал отзывы о киргизском языке, который очень близок казахскому. Одну мою знакомую после окончанию вуза распределили в столицу Киргизии (ныне Кыргызстан) Фрунзе (ныне Бешкек). Как-то раз она мне позвонила по телефону и сказала: «Ты знаешь, киргизский язык – это сплошная матерщина. Как ни включишь радио, там только и слышно: «Трам-тарарам партия, трам-тарарам КПСС, трам-тарарам Брежнев». А знаешь, – продолжала она, – как по-киргизски будет «дом»? «Уй!». А «дом образцового содержания» будет «уй-уй-уй» или что-то в этом роде». Тогда же во Фрунзе демонстрировался фильм «Наш современник», что по-киргизски будет «Биздын замандаш».

К майским праздникам я подготовил моему лечащему врачу следующий текст:

  • Сизди мерекенизбен куттыктаймын!
  • Сізге зор денсаулық, зор бақыт, мол табыс тілеймін!

что означало:

  • Поздравляю Вас с праздником!
  • Желаю Вам здоровья, счастья и успехов!

Я долго репетировал этот поздравление. Особенно трудно мне давалось слово «куттыктаймын». Я произносил его как «кутактаймын», и я не мог понять, почему смеялись работавшие в нашем санатории девушки-казашки каждый раз, когда я при них пытался произнести его. Потом мне объяснили, что «кутак» по-казахски означает «мужской половой орган».

Когда я выдал упомянутый текст моему лечащему врачу, она как-то странно посмотрела на меня и сказала: «А я не казашка, я – уйгурка». «Неужели я зря всё это учил?», – подумал я. Или у меня опять не получилось слово «куттыктаймын»? Но она, заметив моё замешательство, улыбнулась и успокоила меня: «Не волнуйтесь, я всё поняла».

В конечном счёте, я полюбил грубоватость казахского языка, и более «мягкие» тюркские языки (например, узбекский) мне уже казались недостаточно «артикулированными». Мне нравилось, когда в ответ на мой вопрос «Халіңіз қалай?» (Как дела?) я слышал смачное «Жақсы!» (Хорошо!).

Я продолжал знакомиться с культурой казахского народа. В частности, я слушал бесконечные, как казахстанския степи, импровизации на домбре. С этим удивительным музыкальным инструментом связана легенда, воспевающая неодолимую силу искусства. Когда любимый сын Чингисхана погиб на охоте, никто не осмеливался принести эту худую весть грозному хану, поскольку хан заливал в глотку таким вестникам расплавленный свинец. Тогда ханские дружинники нашли казахского домбриста-виртуоза и приказали ему предстать перед ханом и изобразить произошедшее в музыке. Великий хан долго молча слушал, но когда музыкальное повествование достигло кульминации и внезапно оборвалось, он осознал страшную правду. Выполняя свою угрозу, он приказал залить расплавленный свинец в… домбру.

Хорошо запомнился мне концерт «казахстанского соловья» – Бибигуль Тулегеновой, который певица дала в нашем санатории. Она пела под рояль, и в ея исполнении прозвучали оперныя арии западноевропейских, русских и казахских композиторов, а также казахския народныя песни. По окончании концерта я подарил ей роскошный букет роз – от всего нашего санаторного сообщества.

Побывал я также на высокогорном катке «Медео». Какая же красота открывается там! Мы жадно вдыхали чистейший воздух и любовались горами, поросшими знаменитыми тянь-шаньскими елями. Ещё выше «Медео» расположен горнолыжный курорт Чимбулак, но туда я так и не добрался.

Но вот подошёл к концу срок моего пребывания в Казахстане. Мой обратный путь лежал, опять же, через тогдашнюю столицу Казахстана – Алма-Ату. Не знаю, как сейчас, но тогда это был уютный и чистый город, с многочисленными фонтанами и подступающими к нему издалека заснеженными вершинами Тянь-Шаня. Там я накупил сувениров, а в книжном магазине – массу литературы, которую в Москве было не найти, включая русскую классику, а также богато иллюстрированные книги по античности. Всё это я отправил почтой в Москву, сам же полетел в гости к моим друзьям, в столицу Узбекистана – Ташкент. Заходя по трапу в самолёт, я оглянулся и в последний раз увидел уже вполне понятную мне надпись: «Кош келдiнiздер!»2

PS. Сейчас Казахстан переходит на латиницу. Так что теперь это, наверное, будет выглядеть как: “Kosh keldinizder”!

Узбекистан

В Узбекистане я гостил всего лишь несколько дней, так что воспоминания мои об этом крае не слишком обильны. Из аэропорта мы долго ехали по улице, называвшейся «Луначарское шоссе». Я тогда подумал, что вряд ли кто-нибудь из местных жителей догадывается, что улица эта, в действительности, носит имя наркома просвещения большевистского правительства – А. В. Луначарского. Так и у нас в Москве «Калининский проспект», скорее, связывался с образами русской природы, и, в гораздо меньшей степени, с «всесоюзным старостой», в честь которого этот проспект был некогда назван.

Пару дней я пробыл в столице этой республики – Ташкенте. Как природный филолог, я, прежде всего, обратил внимание на то, что в Узбекистане, как и в российской Владимирской области, «окают» (по крайней мере, на письме). В частности, они пишут «Ўзбекистон» вместо «Узбекистан», «Тошкент» вместо «Ташкент» и т. п. Тогда же я вспомнил, что у нас в Москве когда-то продавалось дорогое десертное вино, которое называлось «Ўзбекистон».

Мне также бросилась в глаза разница между современным Ташкентом и старым городом. Первый отличается величественными зданиями и просторными площадями (которые в летнее время в народе называют «сковородками»). Старый же город идеально приспособлен для жизни в жарком климате: там узкие, тенистые улочки с протекающими по ним арыками, глинобитные дувалы и уютные чайханы, где можно увидеть колоритных аксакалов в халатах и тюбетейках.

В Ташкенте есть прекрасное метро, напоминающее московское, с просторными Navoiстанциями-дворцами. Конечно, станции там оформлены с обильным привлечением национальных мотивов. В этом смысле, образцово-показательной можно считать станцию «Алишера Навои», расположенную под одноименным проспектом и названную в честь знаменитого среднеазиатского поэта и философа.

Несмотря на краткость моего пребывания в Узбекистане, я всё-таки улучил денёк и съездил в Самарканд – уж очень хотелось увидеть площадь Регистан (Регистон). Поезд доставил меня туда часов в 6 утра. В ожидании пробуждения городской жизни, я присел на лавочку под раскидистой чинарой и задремал. Но вскоре ко мне подошёл какой-то человек. «Вы, наверное, приехали издалека, так вот, подкрепитесь» – сказал он и протянул мне пригоршню ягод шелковицы. «Добро пожаловать в мою чайхану», – продолжил он и жестом пригласил меня следовать за ним. Мы вошли в его уютную чайхану и уселись прямо на полу, покрытом коврами и обложенном расписными подушками. Он поил меня зелёным чаем, потчевал хлебными лепёшками и развлекал неторопливым разговором. Когда я стал откланиваться, мой гостеприимный хозяин не захотел брать с меня денег, повторяя: «Вы же гость».

Registan Square tourism destinationsОбласканный деликатным восточным гостеприимством, я сел автобус, который доставил меня прямо к цели моего путешествия: площадь Регистан открылась передо мной во всём ея великолепии. Старейшим из 3-х зданий, обрамляющих площадь, является медресе Улугбека – оно было построено в 15-м веке. Сам Улугбек был внуком Тамерлана и правителем основанного им государства, со столицей в Самарканде. В отличие от своего деда, который по преимуществу был занят завоеванием новых земель, Улугбек более сосредоточивался на научных занятиях, а также просвещении своих подданных. Из всех наук он предпочитал астрономию, и в Самарканде можно видеть остатки обсерватории Улугбека. На построенных им учебных заведениях было написано: «Стремление к знанию – обязанность каждого мусульманина и мусульманки». Улугбек заложил в своём государстве мощные научно-просветительские традиции, преемником которых стал Самаркандский государственный университет.

Коротким, но насыщенным было моё пребывание в Узбекистане. Яркими остаются мои воспоминания о его людях, о его самобытной и в то же время вполне общечеловеческой культуре.

Азербайджан

Предыстория моей поездки в Азербайджан была такова. Один из моих друзей был военнослужащим, и его довольно часто посылали в различные точки Советского Союза, и даже за его пределы. На сей раз его, вместе с семьёй, послали в Азербайджан. Обстановка там была неспокойная: после попыток Армении присоединить к себе Нагорный Карабах по Азербайджану прокатилась волна армянских погромов. Затем туда ввели российские войска, которые постреляли немало народа. В общем, я решил «рвануть» в эту горячую точку, чтобы морально поддержать своих друзей.

По знакомству я достал авиабилет на Баку, отправил туда телеграмму-молнию, чтобы меня встретили, и через пару-тройку часов я уже прибыл в столицу Азербайджана. К моему неприятному удивлению, меня там никто не встретил. Телефон у моих друзей не отвечал, и на руках у меня был только номер воинской части. Что было делать?

Я взял такси и показал номер воинской части водителю. Не знаю, как сейчас, но в то время на объектах подобного рода не было вывесок типа: «Воинская часть № …» (точнее, там вообще не было никаких вывесок). Будучи коренным бакинцем, водитель знал расположение многих воинских частей в городе, но, конечно же, он не мог знать их номера. В общем, мы стали ездить от одной воинский части к другой. Каждый раз я заходил в проходную и спрашивал: «Здесь ли служит полковник такой-то?» Но каждый раз, после необходимых выяснений, получал отрицательный ответ.

Конечно, в промежутках мы беседовали с водителем о том о сём. Я опасался, что он заведёт речь политике. Так оно и случилось. В его рассуждениях слышалась обида по отношению к русским, однако он не переходил на личности, и пафос его сводился к «абстрактному гуманизму»: человека нельзя убивать, будь он азербайджанец, русский или любой другой национальности.

Мы объехали несколько воинских частей, и я посчитал неудобным далее задерживать водителя. Следуя законам восточного гостеприимства, он начал было отказываться от денег, но мне всё же удалось всучить ему некоторую сумму. Я со своим чемоданом побрёл по пустынным улицам и площадям незнакомого города.

BakiКонечно, мне было неуютно, но ощущения безысходности у меня не было. К тому времени уже стемнело, но зажглись фонари, так что было достаточно светло. Было начало ноября, но ведь Баку расположен на широте Мадрида, так что там было достаточно тепло, градусов 15. Прохожие, которые встречались мне, были учтивы и приветливы, и среди них не было ни бомжей, ни пьяных. Даже стайки молодёжи, которые мне попадались, были настроены вполне дружелюбно и были одеты в костюмы и галстуки. И вообще, центр Баку производил благоприятное впечатление – чистые улицы, немного-этажные дома, площади с фонтанами, скверики с лавочками (наверное, нечто подобное можно увидеть где-нибудь в Париже). В домах приветливо горели окна, и мне казалось, что, если я постучусь, то мне откроют и возможно даже предоставят ночлег.

Постепенно я набрёл на какую-то довольно крупную, ярко освещённую гостиницу. Я уже было обрадовался, но свободных мест там не оказалось. Зато в прихожей гостиницы я обнаружил междугородний телефон-автомат, по которому я связался с моим приятелем в Москве: он мне дал телефон своего бакинского приятеля – некоего Назима, – который мог бы помочь мне с ночлегом. Так оно и случилось: Назим был на месте уже через несколько минут. Он препроводил меня в другую гостиницу, где (по крайней мере, для меня) нашлась комната, где я и скоротал ту ночь.

Наутро я возобновил попытки дозвониться до моих друзей, и, к счастью, они увенчались успехом. Я выяснил адрес воинской части, где служил мой приятель и, расплатившись за гостиницу, ринулся туда. В проходной меня встретил дежурный офицер, который был настолько любезен и благодушен, что мне даже показалось, что он был немного навеселе (в Азербайджане тогда отмечался Курбан-байрам). Через несколько минут передо мной предстал мой друг во всём блеске своего полковничьего обмундирования.

И вот я уже у него дома. В моё распоряжение была предоставлена комната в квартире, которую мой друг занимал с женой и сыном. Единственное неудобство для меня составляла их собака, которая была помесью дога и добермана, и которая располагалась в прихожей: с ней у меня так и не сложилось взаимопонимания.

По случаю моего приезда был устроен праздничный ужин. Расспросам не было конца (ведь тогда не было ни мобильного телефона, ни Интернета, так что новости распространялись не так быстро). Оказывается, мою телеграмму-молнию они не получили (она дойдёт лишь через неделю), а телефон у них всегда барахлил.

На следующий день мы пошли осматривать достопримечательности. Прежде всего, я обратил внимание на то, что бакинцы называют свой город не «Баку», а «Бакѝ», и я тоже стал его так называть. На некоторых зданиях были заметны следы от снарядов, а вдоль улиц, то тут, то там стояли вазочки с цветами – в память о «событиях». Мы подошли к развалинам какой-то церкви. Я было раскрыл рот, но мои сопровождающие опередили меня: «Только ничего не говори, а то тебя могут неправильно понять». Затем они прошептали мне на ухо: «Это армянская церковь». Я сразу всё понял и не стал задавать лишних вопросов. Позднее, убедившись, что никто из посторонних нас не слышит, я поинтересовался: «Остались ли в городе армяне?» Мои друзья отвечали, что им известно, по крайней мере, об одном армянине, который «скрывается» на территории воинской части, и которому сослуживцы постоянно пеняют на то, что он их «подставляет». Я также узнал, что некоторые азербайджанцы жалеют об исходе армян, поскольку среди них было много врачей, учителей и других высококвалифицированных специалистов. Тем временем, мы проходили мимо еврейского кладбища. «А что сталось с евреями?» – спросил я. «Они «слиняли» ещё до армянских погромов», – был мне ответ.

А в остальном жизнь в Баки производила вполне приятное впечатление: меня радовала приветливость бакинцев, полные полки магазинов (особенно по контрасту с тогдашней голодной Москвы), и то, что на рынке продукты были дешевле, чем в государственных магазинах. Кроме того, я почувствовал, что у азербайджанцев есть своя собственная культура, которая неотделима от европейской (прежде всего, русской) культуры. Я видел памятник К. Марксу с азербайджанской внешностью и запечатлённому почему-то в позе конькобежца. Я видел мемориальные доски на домах, увековечивающие выдающихся азербайджанских писателей, художников, и композиторов. Между прочим, в Баку существует солидная джазовая школа, основанная на традициях народной музыкальной импровизации – мугама. Когда я спросил у одного из прохожих: «Как пройти к Девичьей башне?», он ответил вполне в духе русской классической литературы: «Дорога туда, как бы Вам это сказать, несколько витиевата». Что касается самой Девичьей башни (которая является одной из основных достопримечательностей Баки), то я так и не понял её назначения. Одна из легенд гласит, что башня эта «выросла» из древней базилики, построенной на месте казни одного из учеников Христа – Варфоломея.

CaspianКонечно, мне не терпелось поближе подойти к Каспийскому морю. Хотя на дворе был ноябрь-месяц, я всё-таки не упустил случая окунуться в его хладеющия воды. Я также обратил внимание на то, что пляжи с находившимися там сооружениями, затоплены. Некогда Каспий мелел, и речь даже шла о повороте некоторых рек для его подпитки. Однако с недавнего времени море вновь стало подниматься: по-видимому, оно подчиняется неким неведомым нам гидрологическим циклам. На каспийском побережье находится один из самых престижных районов Баки – Загульба, застроенный особняками зажиточных азербайджанцев. Если ехать от Баки в сторону от моря, то можно увидеть город Шамахи – остаток Шамаханского царства, в котором правила Шамаханская царица, воспетая Пушкиным. Южнее Баки располагается райский уголок субтропической  природы – Ленкорань.

Мы также ездили в горы за трюфелями. Таковых мы, разумеется, не нашли. Зато я собрал там букет из пахучих степных трав, который потом ещё долго напоминал мне о моём путешествии.

Поездка в Азербайджан была завершающей в истории моего ознакомления с республиками СССР. После открытия границ я без промедления устремился в дальнее зарубежье.

________________________

  • 1 Вид на море (англ.)
  • 2 Добро пожаловать! (казахск.)
Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s