Остров Крит: история и современность

Crete

Предыстория моей поездки на Крит была следующая. В тот год отпуск у меня был в октябре. Куда можно было двинуть в октябре, не покидая пределов Европы, чтобы было и море, и горы, и тепло? Я тупо взглянул на географическую карту, и мой взор упал на некий остров причудливых очертаний, расположенный на широте Африки. Это был остров Крит. Туда я и направил свои стопы.

По прилёте в столицу Крита – город Ираклион (на самом деле это один из областных центров Греции) – нас посадили в автобус, и мне пришлось пережить утомительную процедуру развоза отдыхающих по гостиницам. Дорога петляла по северному побережью острова. Я смотрел в окно и всё более разочаровывался. Окружающая природа там была довольно убога: она представляла собой холмистое, безлесное пространство, кое-где поросшее низкорослым кустарником (я ожидал увидеть нечто вроде Южного берега Крыма, но северный берег Крита оказался лишь жалким его подобием). Моя гостиница оказалась последней в списке пунктов развоза, так что я прибыл к месту назначения уже порядком потрёпанный. Гостиница эта находилась довольно далеко от моря и по уровню обслуживания и предоставляемых удобств была, так сказать, «эконом-класса». В первую ночь я замёрз, и утром следующего дня мне с большим трудом удалось выпросить для себя второе одеяло.

Придя на завтрак, я пережил очередное разочарование: вместо обещанного «шведского стола» там было «фиксированное меню». Я уже был на взводе и начал громко высказывать своё возмущение. Но тут ко мне подошёл пожилой мужчина и на чистом русском языке сказал: «Успокойтесь, всё равно Вы ничего не измените. Раз уж Вы приехали отдыхать, надо отдыхать». Он пригласил меня к столу, где сидела его супруга. Мы познакомились: его звали Роман, её – Светлана. Это знакомство очень помогло мне освоиться на Крите. У нас возникло взаимовыгодное сотрудничество. Они брали напрокат машину и возили меня по окрестностям. Я же помогал им с переводом на английский, особенно когда они ходили по магазинам и по дешёвке скупали там золотые украшения.

Однако наше сотрудничество длилось недолго. Вскоре они уехали, и за столом я остался один. Но одиночество моё также было быстротечно. К моему столу подошла другая пожилая пара. И я услышал (теперь уже на не очень чистом русском языке): «Рразрешиттэ?» Моих новых знакомых звали Рудольф и Лили. Они были из Австрии. У нас сложилась неплохая компания, и мы много времени проводили вместе – как за трапезой, так и на совместных прогулках, – беседуя о всякой всячине. Мы говорили по-английски, но некоторые мои мысли я пытался выразить по-немецки. Рудольф одно время работал в России, так что он понимал и мог немного изъясняться по-русски. Меня особенно забавляло, когда на мой вежливый вопрос: «Wie geht es Ihnen?»[1] он отчеканивал: «Ва-ши-ми мо-лит-ва-ми».

Через несколько дней настал и их черёд уезжать. Несмотря на краткость нашего знакомства, мы простились, как старые друзья. Но как только я вновь остался один, к моему столу подошла женщина, поставила на стол бутылку сухого вина и спросила по-английски: «У Вас свободно?»  Я улыбнулся и сказал: «You’re welcome, madam»[2]. Хотя мы не были знакомы, я уже давно приметил эту даму. У неё был орлиный нос, она выглядела как заправская немка, и я мысленно прозвал её «Брунгильда». Она обычно сидела за соседним столом и беспрерывно что-то обсуждала со своей визави. Причём говорила в основном последняя, а «Брунгильда» лишь патетически ей поддакивала (они говорили по-немецки, до меня долетали лишь отдельные слова, и я не мог понять, о чём они всё время говорили). «Где же Ваша компаньонка?» – спросил я. «Она отравилась», – сверкнув стальными глазами, ответила «Брунгильда». «И вообще я ей не нянька, – продолжала она, – и между нами нет ничего общего». Сказав это, «Брунгильда» подала мне бутылку, я её откупорил, и мы выпили: «за знакомство». Вскоре мы уже оживлённо беседовали «за жизнь», в промежутках распевая «популярные» песни типа:

  • In einem Bächlein helle,
  • Da schoß in froher Eil
  • Die launische Forelle
  • Vorüber wie ein Pfeil[3].

У нас с «Брунгильдой» получилось нечто вроде романа. И звали её вовсе не «Брунгильда», и немкой она была лишь наполовину. На самом деле её звали Мáргит, и в ней текла венгерская кровь. При расставании она подарила мне целую сумку гостинцев, где была маленькая бутылка шампанского, шоколадные конфеты, фрукты и ещё множество милых съедобных (и не только съедобных) вещичек, некоторые из которых я до сих пор храню. Жила она в Австрии, у самого Боденского озера (улица, на которой она жила, так и называлась: Seestraβe[4]). Мы долго переписывались, обменивались подарками. Я даже хотел к ней приехать, но в последний момент передумал: уж очень у неё, должно быть, сыро там, на берегу…

Впрочем, моё пребывание на Крите не ограничивалось общением с моими живыми современниками – оно шло как «фон». Основное же моё там времяпрепровождение было посвящено знакомству с историческими памятниками, коих на Крите великое множество. Конечно же, прежде всего я поехал смотреть знаменитый дворец царя Миноса. Экскурсия была очень насыщенная. У нас было два гида: Катя и Эвридика, и, если кто-то что-то не понял или недопонял на русском языке, та же информация дублировалась на английском. Минойская культура существовала в 3-м тысячелетии до Р. Х., и я никак не мог взять в толк, что вся так называемая классическая Греция, которая считается колыбелью европейской цивилизации, со всеми её Богами и героями, тогда ещё не появилась.

А жили минойцы очень неплохо. В городах были мощёные дороги, канализация, в домах – «световые колодцы» для освещения. Неудивительно, что соседи-греки завидовали минойцам и рассказывали про них всякие небылицы. Конечно, во дворце Миноса действительно было много помещений. Но сказать, что это был «лабиринт», было бы преувеличением и являлось плодом богатого воображения греческих «туристов». Распространённой народной забавой у минойцев было ухватить быка за рога и перекувырнуться через него. Некоторые греческие «туристы» также пытались последовать их примеру, однако это часто заканчивалось плачевно. Так родилась та самая пресловутая «легенда о Минотавре»: на Крите есть «лабиринт», в котором живёт чудовище с телом человека и головой быка, которому регулярно приносятся в жертву юноши и девушки.

Ещё я был в пещере, где родился  Зевс  – предводитель сонма древнегреческих Богов. Его родителями были брат и сестра – Кронос и Рея – Боги плодородия, дети Урана (Неба) и Геи (Земли). Ближайшим проявлением деятельности Зевса считали молнию, поэтому Его прозвали Громовержцем. Это был аналог русского Перуна (почему-то в рамках классического образования в России изучалась не русская, а древнегреческая мифология, и жизнь наших Богов мы не знаем в таких подробностях, как жизнь Богов древнегреческих). Пещера, где Рея родила Зевса, – просторная, со сталактитами и сталагмитами, а также с подземным озером. Говорят, что на Крите есть и могила Зевса. Некоторые считают это курьёзом. Но на самом деле здесь проявляется очень важная особенность древнегреческой культуры – отсутствие догматизма и самоирония. Древнегреческие мудрецы говорили, что в отношении сверхчувственных вещей «у людей догадка лишь бывает». Философ Ксенофан, описывая своего Бога-Землю, «для наглядности» представлял Его как «комок грязи». А жители «идеального государства», воспетого Платоном, признавались: «Мы лишь актёры, играющие в печальнейшей из пьес».

Я также посетил Археологический музей в Ираклионе, где собраны многочисленные экспонаты, связанные с минойской цивилизацией. На Крите был не только культ Быка. Главным культом там, пожалуй, был культ Богини-Матери, в честь Которой устраивались праздники и Которой приносились жертвы. Мать-Богиня изображалась с вознесёнными руками (в христианстве Она переосмыслилась как Богородица-Оранта). Ещё одним символом этой цивилизации была двойная секира.

Заезжали мы и в монастырь Панагия Кера, построенный в византийский период (в XIII веке по Р. Х.) в живописной горной местности. Там я купил несколько небольших копий чудотворной иконы Божией Матери. По возвращении в Россию я подарил их своим родным и близким. Но не все восприняли мой дар с отрытым сердцем – некоторым надо было прежде «посоветоваться с батюшкой».

Наконец, нас возили на праздник народной музыки, сопровождавшийся обильными угощениями и возлияниями. Критская музыка показалась мне отличной от той, что звучит, скажем, в Аттике[5]: она мне более напомнила турецкую или даже арабскую. Впрочем, музыка, которой нас тогда «потчевали», была в основном танцевальная, там почти не было лирических, протяжных песен, так что составить полное впечатление о критской музыке мне не удалось.

К концу моего пребывания на Крите я совершенно освоился. Мне уже нравилась наша небольшая гостиница: я познакомился с её милой хозяйкой, и в бытовом отношении я уже ни в чём не испытывал нужды. И официантка уже не хамила и не размахивала своей грязной тряпкой у меня перед носом, но, наоборот, иногда даже давала мне «добавку». Я говорил ей: «Эвхаристó» (спасибо), – на что она громогласно ответствовала – «Паракалó» (пожалуйста).

Маргит уехала. Но теперь мы скорешились с гостиничным барменом, которого звали Михалис. Мы с ним часто болтали, он учил меня греческому языку и на прощанье подарил кассету с греческой музыкой. Я также изучал греческий самостоятельно, по самоучителю, и уже мог довольно бойко торговаться на этом языке в магазинах и на рынке. Правда, на первых порах меня смущало то, что «да» по-гречески звучит как «нэ», и при этом они ещё «отрицательно» мотают головой. Говоря же «нет» («óхи»), они, напротив, «одобрительно» кивают.

Я часто бродил по окрестностям, изучая эту холмистую полупустыню. Говорят, что где-то в глубине Крита есть кипарисовые леса, но до них я так и не добрался. Встречались мне заборы, сложенные из камней, оливковые сады, овечьи отары. Встречались мне и местные крестьяне, с которыми я обменивался традиционными греческими приветствиями. Я также посетил ближайшие города – Иерапетру и Айос Никóлаос, которые мне показались типичными пристанищами средиземноморского образа жизни.

Уже было прохладно, но вода в Средиземном море была вполне пригодна для купания. На дне было много морских ежей, но иголки у них хрупкие, и уколы их безболезненны. В вечерние часы я не уходил далеко и в основном гулял по посёлку. Дома там, как правило, двухэтажные, на одну семью. Внизу обычно располагается небольшой магазин либо кафе, а верхний этаж – жилой. Таким образом, заведения эти открыты практически круглосуточно. На некоторых домах были заметны надписи: «ПАСОК» (Всегреческое социалистическое движение) – следы недавних политических баталий.

В одну из таких вечерних прогулок я набрёл на небольшое кафе. Я не хотел заходить туда, но неожиданно в проёме двери возникла миловидная женщина и окликнула меня на чистом английском языке: «Good evening, sir! How are you?»[6] Я удивился: конечно, многие критяне говорят по-английски, но весьма своеобразно. Здесь же явно повеяло Альбионом. «I’m fine, thank you»[7], – ответил я и добавил: «Вы так прекрасно говорите по-английски!» «А я из Уэльса», – ответила она. Я не растерялся и поприветствовал её по-валлийски: «Shud ichi!» (шуд ихѝ).

Теперь она удивилась:

  •  Вы знаете валлийский?
  • Да нет, только пару слов.
  • Ну, так, может, Вы зайдёте в наше кафе?

Расположившись за столиком, я заказал бутылку пива и нарезку сыра. Дорис – так звали хозяйку – отлучилась на некоторое время. Когда она вернулась, на подносе у неё был не только мой заказ, но также стаканчик ракѝ (греческого самогона) и блюдечко с тонко нарезанным салом. «А это Вам от хозяев», – пояснила она. Я поблагодарил её и спросил: «А как Вы оказались на Крите?» Дорис присела ко мне за столик и рассказала свою историю. Некогда она жила в уэльской деревушке на берегу Кельтского моря. Как и многие девушки, она ждала своего принца. И вот однажды этот «принц» явился перед ней в образе бравого греческого моряка. Он увёз её к себе, и они стали жить вместе, тоже в деревушке, но уже на берегу Критского моря. С тех пор прошло немало лет. Молодость ушла. Любовь, по-видимому, тоже. Но, как сказал Поэт:

  • Привычка свыше нам дана –
  • Замена счастию она.

Дорис продолжает жить в этой глуши, вдали от родных и друзей. «Бываете ли Вы у себя на родине?» – спросил я. «Очень редко», – ответила она.  – «А чем занимается Ваш муж?» – «Он катает на катере иностранных туристов». – «А где он сейчас?» – «А вот он», – Дорис указала на один из столиков. Там я увидел грузного, седого, пожилого мужчину, который пьянствовал с немецкими туристами. Я был растроган её рассказом. Но мне пора было идти: то был последний день моего пребывания на Крите, и ранним утром следующего дня мне надо было уже быть в аэропорту. Я поцеловал Дорис на прощание и побрёл по тихим улочкам ночного посёлка.  Безимени-3

Ну вот я и в самолёте. Рядом со мной села женщина – наконец-то россиянка, – с которой у нас сразу же завязался разговор. Я и она были переполнены впечатлениями, и нам не терпелось ими поделиться. Мы говорили почти без умолку, так что все четыре часа полёта пролетели незаметно. На следующий день я появился на встрече с друзьями в традиционном греческом одеянии.


[1] «Как дела?» (нем.).

[2] «Прошу Вас, мадам» (англ.).

  • [3] «Лучи так ярко грели,
  •   вода ясна, тепла…
    Причудницы форели
  •   в ней мчаться, как стрела…»
  •   (романс   Ф. Шуберта «Форель»)

[4] «Морская улица» (нем.).

[5] Область Центральной Греции.

[6] «Добрый вечер, сэр. Как дела?» (англ.).

[7] «Спасибо, хорошо»  (англ.).

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.